The lilac song][Kai Angel/zavet

Она выехала в половине десятого.

Дождь наконец прекратился, но небо оставалось низким и серым, словно грязная вата. Асфальт блестел, в лужах отражались голые ветви деревьев, и воздух был таким влажным и густым, что, казалось, его можно пить. Евангелина вела машину, сжимая руль чуть крепче обычного, и прокручивала в голове всё, что рассказал Саша.

Антон вёл дело по адресу Ицковых. Антон был в этом доме. Антон разговаривал с Дмитрием — с этим тощим психом в подводкой под глазами, который орёт на сирень и бросается на людей с граблями.

А потом Антон исчез.

Совпадение? Она не верила в совпадения. Особенно теперь, когда своими глазами видела, как оранжерея вспыхнула зелёным, и слышала, как Сад вздохнул.

Она должна была вернуться. Не как участковый — как человек, которому нужны ответы. И на этот раз Дмитрий Ицков её не прогонит.

Евангелина надавила на газ, и старая «Лада» послушно ускорилась, разбрызгивая лужи. Мокрые деревья мелькали за окном, дорога вилась между полей, впереди темнела лесополоса. До Лунной улицы оставалось минут десять, может, меньше. Она уже представляла, как поставит машину у ворот, как войдёт — без стука, без предупреждения, — как заставит его говорить.

А потом что-то случилось.

Позже, лёжа на больничной койке и глядя в потолок, она пыталась восстановить последовательность. Что было первым? Звук? Свет? Или запах?

Кажется, сначала был запах. Густой, приторный, сладкий до тошноты — сирень. Она почувствовала его в машине, хотя окна были закрыты, хотя сирень не растёт вдоль дорог в это время года. Сирень — только там, на Лунной. В Саду.

А потом в голове что-то взорвалось — не боль, а скорее ослепительная вспышка, зелёная, пульсирующая, точь-в-точь как тогда в оранжерее. И её руки на руле вдруг ослабли. Или, наоборот, дёрнулись не в ту сторону. Или это руль сам повернулся?..

Визг шин. Удар. Темнота.

Очнулась она в машине скорой помощи. Кто-то держал её за запястье, кто-то светил фонариком в глаза, кто-то говорил слова — «сотрясение», «ушиб», «наблюдение». Она хотела ответить, что всё в порядке, что ей нужно ехать, что её ждут, — но губы не слушались, а веки были свинцовыми.

Потом была больница — белая, холодная, пахнущая хлоркой. Врач, пожилой мужчина с усталым лицом, сказал, что ей повезло: машина ушла в кювет и врезалась в дерево, но скорость была небольшой. Сотрясение средней тяжести, ушиб грудной клетки, множественные синяки. Минимум сутки в палате под наблюдением. Никакой работы. Никакой езды.

— Но мне нужно... — начала она.

— Вам нужно лежать, — отрезал врач. — Всё остальное подождёт.

Он не понимал. Никто не понимал. Никто не знал, что эта авария была не случайной. Что за мгновение до удара она почувствовала запах сирени — здесь, за много километров от Лунной улицы. И что, когда машина летела в кювет, ей показалось: кто-то зовёт её по имени. Не голосом — скорее шёпотом. Или пением. Так, как умеют петь растения в старых, дурных снах.

Она пролежала в палате весь день. Ей принесли телефон, она увидела пропущенный от Саши и написала короткое: «Всё норм, мелкая авария, лежу в больнице. Позже наберу». Саша тут же прислал в ответ десять вопросительных знаков и стикер с возмущённым котом. Она не стала отвечать — не было сил объяснять.

Часы тянулись, как вязкий сироп. Она смотрела в окно, на серое небо, на ветви больничного тополя, мокрые после дождя. И тополь этот — совершенно обычный, старый, облезлый — вдруг показался ей неправильным. Его ветви тянулись не вверх, к свету, а вбок, в сторону окна её палаты. Словно он хотел заглянуть внутрь. Словно он слушал.

«Глупость», — сказала она себе и отвернулась к стене.

Но чувство не проходило. Чувство, что за ней наблюдают. Что воздух в палате стал чуть слаще, чем должен быть. Что где-то на границе слышимости звучит нота — низкая, тягучая, вибрирующая.

Она заснула незаметно для себя. Просто закрыла глаза на секунду — и провалилась.

Ей снился сад.

Не тот Сад, что она видела за оградой поместья. Этот был огромным, бескрайним, как море. Сирень росла повсюду — высокая, в два человеческих роста, усыпанная цветами такого насыщенного лилового цвета, что они казались почти чёрными. Небо над садом было зеленоватым, как гниющая плоть, и не было ни солнца, ни луны — только этот странный, болезненный свет, сочащийся отовсюду и ниоткуда одновременно.

Она шла по дорожке, мощенной битым камнем, и камни под ногами были тёплыми, как живая кожа. Запах сирени — густой, приторный, обволакивающий — проникал в лёгкие, в кровь, в мысли. С каждым вдохом голова кружилась всё сильнее, но остановиться было нельзя: что-то вело её вперёд, в самую гущу цветов.

— Евангелина.

Голос раздался отовсюду сразу. Он был не мужским и не женским, не молодым и не старым. Он был... растительным. Так мог бы звучать голос дерева, если бы деревья умели говорить, — глубокий, многослойный, сотканный из шелеста листьев, скрипа ветвей и гула корней под землёй.

Она замерла.

— Кто здесь? — крикнула она, и её голос прозвучал глухо, словно вата в ушах.

— Ты знаешь кто.

Сирень впереди расступилась сама собой, открывая круглую поляну. В центре поляны рос один-единственный куст — невысокий, корявый, с мелкими, бледными цветами. Но от него исходил такой жар, такая сила, что Евангелина невольно попятилась.

— Ты приходила ко мне, — произнёс голос. — Ты стояла за оградой. Ты тёплая. Живая. Вкусная.

— Я не... — она сглотнула. — Я не для тебя.

— Все так говорят. А потом приходят снова. Как тот, с ямочками.

Сердце Евангелины ухнуло вниз.

— Антон, — выдохнула она. — Ты говоришь об Антоне?

— Имя. Какая мелочь. У вас всегда так много имён. А нужно только одно — голод.

Цветы на кусте зашевелились, поворачиваясь к ней, как головы змей. Евангелина хотела бежать, но ноги не слушались — они приросли к тёплым камням, опутанные невидимыми корнями.

— Отпусти меня, — прошептала она.

— Отпустить? — голос стал тише, интимнее, словно кто-то наклонился к самому её уху. — Нет, Евангелина. Ты вернёшься. Не завтра. Не через неделю. Но ты вернёшься. Потому что я тебя позвал. А когда я зову — приходят. Все приходят.

Запах стал невыносимым. Он душил, давил на грудь, заполнял собой всё. Евангелина открыла рот, чтобы закричать, но крика не вышло — только сирень, сирень, сирень...

Она проснулась в холодном поту, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Простыня была мокрой, подушка — мокрой, волосы прилипли к вискам.

Палата тонула в полумраке. За окном горел одинокий фонарь, и его жёлтый свет падал на стену, рисуя тени ветвей. Тополь за окном качнулся.

Евангелина села на кровати, обхватив колени руками, и долго смотрела в окно, пытаясь убедить себя, что это был просто сон.

Просто сон.

Просто сирень.

Просто голос.

Но на языке всё ещё стоял приторный, сладкий вкус. А в ушах звенело — тихо, почти ласково, — «ты вернёшься».

Она уткнулась лбом в колени и заплакала. Беззвучно, скупо — не потому, что было страшно, а потому что она вдруг поняла, что поедет обратно.

Даже зная, что Сад ждёт. Даже зная, что он голоден. Даже зная, что он уже забрал Антона.

Потому что если Антон ещё жив — хотя бы частица его, хотя бы тень, хотя бы воспоминание, запертое в корнях, — она должна его найти.

Или погибнуть вместе с ним.