The lilac song][Kai Angel/zavet

(Pov Димы после ухода Евангелины)

Дверь захлопнулась за спиной, отрезая шум дождя, и Дмитрий наконец выдохнул. Прислонился спиной к холодному стеклу, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, а руки — он только сейчас заметил — дрожали. Мелко, противно, как у старика.

— Ненавижу, — прошептал он в пустоту. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Кого именно — он не уточнял. Эту женщину? Сад? Себя? Всё смешалось в один липкий ком отвращения.

Оранжерея молчала. Но молчание это было не пустым — оно было наполненным, густым, как воздух перед грозой. Цветы смотрели. Листья чуть подрагивали, хотя сквозняка не было. Сирень — та самая, которую он поливал и удобрял, которой ставил Моцарта, — слегка повернула тяжёлые гроздья в его сторону. В её запахе, всё ещё густом и приторном, Дмитрию чудился немой вопрос.

«Кто она?»

— Никто, — ответил он вслух, не открывая глаз. — Просто участковая. Просто женщина. Просто человек, который сейчас уедет и больше никогда не вернётся.

Сад не поверил. Дмитрий и сам себе не верил.

Он оттолкнулся от стекла и побрёл вглубь оранжереи, мимо кадок с белладонной, мимо папоротников, похожих на зелёные фонтаны, мимо орхидей, которые никогда не цвели, но и не умирали. Его резиновые сапоги чавкали по мокрой плитке. Мокрая футболка противно липла к телу. Надо бы переодеться. Надо бы поесть. Надо бы хоть что-то сделать с этим днём, но всё, на что его хватало, — это идти вперёд, туда, где в центре оранжереи, под стеклянным куполом, росло самое старое и самое страшное из его растений.

Дерево.

Он не знал, как оно называется. В книгах прадеда не было ни рисунков, ни описаний — только формулы, схемы и торопливые пометки на полях: «Не будить», «Не кормить сверх меры», «Берегись корней». Дерево было высоким — метров пять, не меньше — с серебристо-серой корой, которая в лунном свете казалась чешуёй. Его ветви сплетались в подобие купола, а листья — тёмно-зелёные, почти чёрные — никогда не опадали. Под деревом, в переплетении корней, что-то лежало. Не труп. Скорее — кокон. Или спящий.

Дмитрий остановился у дерева и поднял голову.

— Ну и какого чёрта? — спросил он хрипло. — Зачем ты засветилось? Она же видела. Она же теперь точно вернётся.

Дерево молчало. Сирень позади него дохнула запахом — густым, почти осязаемым, — и в этом дыхании Дмитрию почудился ответ:

«Пусть возвращается».

— Ты её не получишь, — сказал Дмитрий сквозь зубы. — Я не дам.

«Как в прошлый раз?» — прошелестело в листве.

Дмитрий зажмурился. Кулаки сжались. Пальцы нащупали кольцо — холодный обсидиан, гладкий, как стекло. Прадедово наследство. Ключ. Или кандалы. Он уже не разбирал.

Год назад

В тот день сирень пахла особенно сильно.

Дмитрий помнил это отчётливо, хотя многое из того года стёрлось из памяти — то ли Сад выпил воспоминания, то ли он сам предпочёл их забыть. Но запах — густой, приторный, почти тошнотворный, — остался. Так пахнет только тогда, когда Сад чем-то взволнован. Когда он ждёт.

Дмитрию тогда было двадцать три года. Он уже два года жил в поместье один — после того, как отец, не выдержав груза наследства, собрал вещи и уехал, бросив ключи на стол с короткой запиской: «Это твоё. Прости». Мать исчезла ещё раньше, когда Диме было семь. Просто однажды ушла в оранжерею и не вернулась. Ему не сказали, что случилось на самом деле. Сказали — умерла. Но он знал: Сад забрал её.

Кольцо прадеда — тяжёлое серебро с чёрным обсидианом — перешло к нему в шестнадцать. Он надел его из глупого юношеского любопытства и тут же почувствовал: что-то в глубине оранжереи открыло глаза. С тех пор кольцо нельзя было снять — оно приросло к пальцу, стало частью его, как корни становятся частью земли, или Дмитрий боялась его снять, он считал что это кольцо оберег и если он снимет его то сад и на него охоту начнет.

Сад говорил с ним. Не словами — образами, ощущениями, вспышками чужой памяти. Иногда ему снились люди, которых он никогда не видел: женщины в старинных платьях, ботаники с блокнотами, дети, игравшие среди цветов. Все они были частью Сада теперь. Все они однажды вошли под стеклянный купол и не вышли — или вышли, но уже другими.

Он пытался не думать об этом. Пытался жить: слушал музыку, красил волосы в чёрный, подводил глаза, вешал на стены плакаты Marilyn Manson и HIM. Но каждую ночь Сад звал его. И каждое утро он просыпался с землёй под ногтями, даже если не выходил из комнаты.

В тот день — год назад — он как раз закончил поливать сирень, когда услышал стук в ворота. Настоящий, человеческий стук, а не скрип ветра или шорох ветвей. Дмитрий замер. Гости не приходили к нему уже много месяцев. Местные обходили поместье стороной — кто-то помнил старые слухи, кто-то просто чувствовал: здесь неправильно.

Он пошёл к воротам, на ходу стирая грязь с рук о джинсы. За оградой стоял человек — молодой, лет двадцати пяти, в недорогом пальто, с потрёпанным портфелем и усталым, но живым лицом. У него были русые волосы, ясные глаза и ямочки на щеках, когда он улыбнулся.

— Добрый день, — сказал человек. — Старший лейтенант юстиции Федосеев Антон Валерьевич. Я из следственного отдела. Могу я с вами поговорить?

У него был приятный голос — спокойный, без угрозы. И взгляд — не колючий, не оценивающий, а скорее заинтересованный. Так смотрят учёные на редкий вид бабочки.

— О чём? — спросил Дмитрий, не открывая ворота.

— Я веду дело о серии убийств в области. Следы ведут... скажем так, в необычном направлении. Ваша фамилия всплыла в архивах. Ицковы. Ваш прадед.

Дмитрий почувствовал, как кольцо на пальце стало тёплым.

— Мой прапрадед умер сто лет назад.

— Я знаю, — Антон кивнул. — Но его работы, его исследования... они могли сохраниться. Мне нужна консультация. Чисто профессиональная. Я не подозреваю вас ни в чём, честное слово.

Он улыбнулся снова — открыто, обезоруживающе. И Дмитрий, сам не понимая почему, открыл ворота.

Они говорили несколько часов.

Дмитрий провёл его в дом — в библиотеку, где пахло пылью и старым пергаментом, где стены были заставлены книгами в кожаных переплётах, а на столе лежали пожелтевшие тетради прапрадеда. Антон оказался дотошным: он расспрашивал про растения, про старые ритуалы, про «зелёную искру», о которой упоминалось в дневниках. Он не смеялся над тем, что звучало как бред. Он слушал.

Дмитрий отвечал уклончиво. Он не мог рассказать правду: что Сад жив, что он дышит, что он питается не водой и светом, а кое-чем посерьёзнее. Что кольцо на пальце — не украшение, а якорь. Что каждую ночь он слышит, как цветы поют. Он не мог рассказать это человеку из внешнего мира, человеку, который верит в улики и доказательства. Но Антон словно что-то чувствовал. Он задерживал взгляд на странных деталях: на земле под ногтями Дмитрия, на свежем срезе ветки, которая кровоточила зелёным соком, на том, как цветы в вазе поворачивали головки в их сторону.

— Можно мне взглянуть на оранжерею? — спросил Антон, когда разговор подошёл к концу.

Дмитрий замер.

— Не сегодня.

— Почему?

— Сад... — он запнулся. — Сад сегодня не в настроении.

Антон улыбнулся — он подумал, что это шутка. И Дмитрий не стал его разубеждать. Что-то внутри кричало: не пускай его туда. Не пускай. Но Антон сказал:

— Тогда в следующий раз. Я заеду на неделе. Спасибо вам, Дмитрий. Вы очень помогли.

Он пожал ему руку — крепко, тепло, по-человечески. И ушёл. А Дмитрий остался стоять в дверях, глядя ему вслед, и впервые за много лет почувствовал что-то похожее на... надежду? На то, что он, может быть, не совсем один?

Кольцо на пальце обожгло холодом. Сад ревновал.

Антон приехал снова через неделю.

В этот раз он был другим — более напряжённым, более резким. Под глазами залегли тени, улыбка исчезла. Он сказал, что дело продвигается странно: подозреваемые умирают до допросов, улики исчезают, свидетели теряют память. И все нити ведут в одно место — к старому поместью на Лунной улице.

— Я не верю в мистику, — сказал Антон, нервно потирая виски. — Но я видел вещи, которые не могу объяснить. И я думаю, вы знаете больше, чем говорите.

Они стояли у входа в оранжерею. Дмитрий не хотел его пускать — кольцо жгло, предупреждало, — но Антон был настойчив.

— Всего на минуту. Я просто хочу посмотреть.

Дмитрий колебался. А потом подумал: может, если показать ему, если кто-то ещё увидит то, что видит он, — станет легче? Может, Сад успокоится, если узнает, что есть кто-то ещё?

Он открыл дверь.

Запах сирени ударил в лицо. Внутри было темно и влажно, как в утробе. Растения тянулись к ним — не физически, но листья поворачивались, стебли изгибались, цветы раскрывались. Антон замер на пороге. Его лицо изменилось — страх пополам с восхищением.

— Господи, — выдохнул он. — Что это за место?

— Сад, — тихо ответил Дмитрий. — Фамильный Сад Ицковых.

Антон сделал шаг внутрь. Потом ещё один. Дмитрий двинулся за ним, но кольцо вдруг обожгло так, что он вскрикнул и схватился за руку. А потом всё произошло очень быстро.

Сад... проснулся.

Зелёный свет вспыхнул со всех сторон — не электрический, а живой, пульсирующий, как сердце. Корни под ногами Антона шевельнулись, но не схватили — лишь коснулись, словно пробуя. А сирень — та самая, которую Дмитрий поливал каждое утро, — раскрыла цветы, и из них хлынул запах такой силы, что Антон пошатнулся. Его зрачки расширились, губы зашевелились, будто он что-то видел — что-то, чего не видел Дмитрий.

— Сад... — прошептал Антон чужим, севшим голосом. — Сад ждёт.

Дмитрий рванулся к нему, схватил за плечо.

— Антон! Очнитесь!

Тот моргнул — и наваждение спало. Свет погас. Корни снова стали неподвижными. Запах ослаб. Антон стоял посреди оранжереи, тяжело дыша, и в глазах его медленно возвращалось осознание. Но что-то в них изменилось навсегда. Что-то осталось там, среди корней и цветов.

— Что... — выдохнул он. — Что это было?

— Я же говорил, — тихо ответил Дмитрий, убирая руку. — Сад сегодня не в настроении.

Антон не рассмеялся. Он коснулся своей груди, словно проверяя, всё ли на месте, и медленно попятился к выходу.

— Мне нужно идти, — сказал он. — Мне нужно... я должен подумать.

— Антон, послушайте...

— Я заеду. Позже. Обязательно заеду.

Он почти бегом покинул оранжерею. Дмитрий смотрел ему вслед, и сердце колотилось где-то в горле. Кольцо жгло. Сад молчал — но в этом молчании было не спокойствие, а сытость. Словно он получил именно то, что хотел.

Антон больше не приехал.

Через три дня Дмитрий, измученный тревогой, попытался найти его через справочную. Ему ответили: «Старший лейтенант Федосеев на рабочем месте, но очень занят». Он попытался дозвониться лично, но нарвался на сухое «я перезвоню». Не перезвонил.

А через месяц по участку поползли слухи: следователь Федосеев исчез. Якобы замешан в деле, которое вёл, якобы сбежал, якобы подозреваемый. Дмитрий, услышав это, долго сидел в библиотеке, сжимая в руке обрывок рукава пальто — единственное, что осталось у него от того дня. Он не помнил, как оторвал его. Возможно, когда хватал Антона за плечо.

Сад получил, что хотел. Не тело. Что-то другое.

С тех пор Дмитрий больше никого не пускал в оранжерею.

Настоящее

Дмитрий сидел на холодном полу оранжереи, прислонившись спиной к кадке с сиренью, и крутил кольцо на пальце. Воспоминания отхлынули, оставив после себя знакомую пустоту и горечь. Стеклянная стена напротив была мутной от дождя. За окнами сгущались сумерки.

Эта женщина — участковая, с острыми скулами и колким взглядом, — ворвалась на его территорию, и Сад проснулся. Не потому, что узнал в ней кого-то из прошлого, не потому, что она принесла с собой какую-то особенную тень. Просто она была живой. Тёплой. Вкусной. Сад всегда хотел есть, а Дмитрий слишком давно не приводил ему никого нового.

Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах. Антон тоже был просто человеком, который пришёл не вовремя. Антон тоже был просто едой — а Дмитрий, дурак, надеялся, что Сад оставит его в покое. Надеялся, что беседа, улыбка, человеческое рукопожатие что-то значат. Оказалось — нет.

Теперь эта женщина стояла у ворот, смотрела на него своими карими глазищами и даже не подозревала, что хищник уже повернул голову в её сторону.

Дмитрий поднялся на ноги. Подошёл к кадке с сиренью и коснулся её ветки. Цветы качнулись к его руке, словно ластящиеся змеи. В глубине оранжереи что-то тихо, довольно вздохнуло.

— Если ты тронешь её, — сказал он негромко, — я сожгу тебя дотла. Вместе с собой. Поняло?

Сад молчал. Но запах сирени стал чуть слабее.

Или ему показалось.

За окнами сверкнула молния. Гроза приближалась. Где-то там, на мокрой дороге к Лунной улице, может быть, уже уехала машина.