The lilac song][Kai Angel/zavet

Дорога до Лунной улицы заняла минут пятнадцать, и за это время дождь успел превратиться из нудной мороси в полноценный ливень. «Дворники» на старой служебной «Ладе» скрипели, размазывая по стеклу воду, а навигатор то и дело терял связь со спутником. Евангелина уже начинала подозревать, что никакой Лунной улицы не существует в природе, когда асфальт внезапно кончился, сменившись ухабистой грунтовкой, и сквозь пелену дождя проступили очертания огромного поместья.

Это был даже не дом — это был монстр, притворившийся архитектурой. Три этажа потемневшего кирпича, башенка с облупившимся шпилем, стрельчатые окна, похожие на пустые глазницы, и ограда — чугунное кружево, местами проржавевшее и осевшее, будто уставшее держать оборону. За оградой угадывались силуэты деревьев, но каких-то неправильных, слишком густых и тёмных, словно там был не сад, а целый лес, упакованный в границы участка.

— Однако, — пробормотала Евангелина, выходя из машины.

Форменная куртка тут же намокла. Она накинула капюшон, но толку было мало: дождь заливал лицо, стекал за шиворот, превращал аккуратно выпрямленные волосы в мокрые сосульки. Она мысленно попрощалась с причёской и направилась к воротам.

Ворота, что удивительно, были приоткрыты. На одной из створок висела табличка — металлическая, с выцветшей гравировкой: «Ицковы. Частное владение. Вход воспрещён». Ниже кто-то приклеил скотчем картонку, на которой корявым почерком было выведено: «Реально воспрещён. Совсем. Вообще».

Евангелина хмыкнула. Чувство юмора у хозяина, видимо, имелось. Или наоборот — отсутствовало настолько, что он решил компенсировать его прямым текстом.

Она толкнула створку. Та заскрипела — протяжно, театрально. Дорожка, мощенная битым камнем, уводила за угол дома, туда, где, судя по всему, и находилась та самая оранжерея, о которой ходили слухи. Евангелина двинулась по ней, стараясь не поскользнуться на мокрых камнях.

И тут она его увидела.

В дальнем конце сада, возле стеклянной стены оранжереи, стоял человек. Высокий — настолько, что на мгновение показалось, будто это не человек, а какое-то существо, собранное из подручных материалов. Чёрные волосы, мокрые и облепившие лицо. Чёрная одежда, насквозь промокшая. Резиновые сапоги, утопшие в грязи. В одной руке он держал грабли, а в другой — нечто среднее между садовым секатором и орудием пыток.

Он не сразу заметил гостью. Он что-то делал с землёй — рыхлил? копал? — и при этом разговаривал. Не с кем-то рядом, а с растением. С сиренью — огромным, неправдоподобно цветущим кустом, который источал запах такой густой и приторный, что Евангелина почувствовала его даже сквозь дождь.
— Ты бессовестная тварь! — голос у него был хриплый, срывающийся. — Я тебя полил, я тебя удобрил, я тебе, прости господи, Моцарта ставил на виниле! Вторую симфонию! Ты знаешь, сколько стоит этот винил?! А тебе плевать! Что тебе нужно, а?! Кровь девственницы? Так нету! Нету у меня для тебя девственницы! Потому что все нормальные люди обходят этот чёртов дом за километр! И правильно делают!

Евангелина кашлянула.

Человек замер. Медленно — очень медленно, словно старый механизм, которому забыли сменить масло, — обернулся.

Это был Дмитрий Ицков. Тот самый «псих», которого местные обходили за километр. Тощий, как скелет, в насквозь мокрой футболке, прилипшей к рёбрам. Чёлка свисала на лицо мокрыми сосульками. На правой щеке красовалось грязное пятно. В руке он сжимал грабли так, будто собирался то ли обороняться, то ли нападать.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Дмитрий — с таким выражением, словно на его участок высадился отряд инопланетян, и он ещё не решил, рад он этому или пора идти в бой. Евангелина — пытаясь совместить в голове образ «затворника-аристократа» с тем, что она видела перед собой.

Не совмещалось.

— Добрый день, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал профессионально и спокойно, хотя ситуация располагала скорее к истерическому смеху. — Я участковый уполномоченный Шевченко Евангелина Алексеевна. Поступила жалоба от вашей соседки...

Договорить она не успела.

Дмитрий поднял грабли и направил их в её сторону — не агрессивно, скорее как факел, которым разгоняют тьму, или как крест, которым отпугивают нечисть.

— Стоять! — гаркнул он. — Ни шагу дальше.

Евангелина моргнула.

— Что, простите?

— Вы что, читать не умеете? — он ткнул граблями куда-то в сторону ворот. — Там написано: вход воспрещён. Я даже дополнительную табличку повесил для особо одарённых. Что, мелко? Надо было маркером пожирнее?!

Голос его сорвался на фальцет — он явно был на взводе, и в этом взводе смешивались в равных пропорциях гнев, паника и что-то ещё, похожее на отчаяние.

— Я видела табличку, — спокойно ответила Евангелина, скрещивая руки на груди. — Но я при исполнении. Жалоба от вашей соседки — шум по ночам, громкая музыка, запах...

— Запах?! — взвился Дмитрий. — Запах ей не нравится! Сирень пахнет! Это сирень! Знаете, есть такое растение — сирень? Цветёт? Пахнет? Или, может, мне теперь нюхать, чем от неё несёт? От старухи этой? Уверен, у неё там целый склад нафталина и кошачьей мочи, но я же не жалуюсь!

Он говорил быстро, глотая окончания слов, и при этом активно жестикулировал. Грабли в его руке описывали в воздухе опасные траектории, и Евангелина невольно отступила на полшага.

— Успокойтесь, пожалуйста, — сказала она. — Я просто хочу задать вам пару вопросов.

— А я не хочу отвечать! — отрезал он. — Это частная собственность. Я не совершал преступлений. Я никого не убивал — по крайней мере, за последние время, кажется, нет. Или убивал? Нет, точно нет. Хотя...

Он вдруг осёкся, словно сам испугался того, что ляпнул, и уставился на Евангелину взглядом затравленного волка. В этом взгляде было что-то, от чего у неё по спине пробежал холодок, несмотря на то что всего минуту назад она едва сдерживала улыбку.

Он не шутил. За всей этой клоунадой — истерической, абсурдной, почти карикатурной — прятался настоящий страх. И страх этот был связан не с полицией.

— Послушайте, — сказала она, смягчая тон. — Я не собираюсь причинять вам неприятности...

— Конечно, не собираетесь! — перебил он с нервным смешком. — Потому что вы сейчас развернётесь и уйдёте. Вот прямо сейчас. По этой же дорожке. Мимо ворот. В свою машину. И уедете. Потому что если вы останетесь...

Он запнулся.

— ...то что? — тихо спросила Евангелина.

Дмитрий не ответил. Он вдруг замер, глядя куда-то за её плечо. Выражение его лица изменилось в одно мгновение — истерическая гримаса исчезла, сменившись чем-то пустым и холодным, как стекло. Глаза расширились. Пальцы, сжимавшие грабли, побелели.

— Уходите, — сказал он. Теперь его голос звучал совсем иначе: низко, ровно, без единой искры эмоций. — Прямо сейчас. Вы не понимаете. Оно... оно проснулось.

— Кто проснулся? — Евангелина нахмурилась. — О чём вы?

И в этот момент где-то в глубине оранжереи — огромного стеклянного здания за его спиной — раздался звук. Негромкий, но отчётливый, похожий на вздох. Или на шёпот. Или на пение — если можно представить, что умеет петь растение. А вслед за этим запах сирени усилился так резко, что у Евангелины закружилась голова.

Дмитрий дёрнулся, будто его ударило током.

— БЫСТРО! — рявкнул он и, бросив грабли, схватил её за локоть.

Его хватка была неожиданно сильной для такого тощего создания. Прежде чем Евангелина успела возразить или хотя бы осознать происходящее, он уже тащил её к воротам — почти бегом, спотыкаясь о корни, разбрызгивая грязь, бормоча что-то себе под нос.

— Всё, всё, хватит, отпустите! — она вырвала руку и упёрлась ладонью в его грудь, останавливая.

Дмитрий замер. Они стояли у самых ворот, мокрые насквозь, тяжело дыша. Он был выше её почти на голову, и сейчас, вблизи, Евангелина видела то, чего не заметила издалека: тёмные круги под глазами, дрожащие ресницы, ямочку на щеке — нелепую, детскую, которая появлялась, даже когда он не улыбался, а просто нервно поджимал губы.

— Просто уходите, — повторил он почти шёпотом. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы...

Он не договорил. Стеклянная стена оранжереи за его спиной на мгновение вспыхнула странным зелёным светом — и тут же погасла.

Евангелина моргнула. Показалось? Или нет?

— Чтобы что? — спросила она.

Но Дмитрий уже отвернулся. Плечи его поникли. Мокрая косуха обвисла на узкой спине, делая его похожим на промокшего ворона.

— Ничего, — глухо сказал он. — Это не ваше дело.

Он развернулся и пошёл обратно к оранжерее — походкой человека, который только что проиграл бой. У входа нагнулся, подобрал брошенные грабли и скрылся за стеклянной дверью, не обернувшись.

Евангелина стояла под дождём, чувствуя, как вода стекает по лицу, по шее, за шиворот, и пыталась осмыслить произошедшее. Её только что выгнали с частной территории, обозвав неграмотной, ткнули в лицо граблями, а потом практически вышвырнули за ворота. Всё это было настолько абсурдно, что хотелось смеяться.

Но ей было не смешно. Потому что взгляд, который она увидела у этого странного человека в последнюю секунду — перед тем, как он превратился в ледяную статую, — был ей знаком. Это был взгляд человека, который знает что-то ужасное и не может ни с кем этим поделиться.

Точно такой же взгляд был у Антона перед тем, как он исчез.

Она вытерла лицо рукавом, забралась в машину и ещё раз посмотрела на поместье. Оранжерея молчала. Дождь барабанил по крыше. Где-то далеко гремел гром.

— Значит, Ицков, — произнесла Евангелина вслух. — Ну-ну. Посмотрим, что ты прячешь.

Она завела мотор. Но уезжать не спешила.

Сад смотрел на неё. Она чувствовала это кожей.