The lilac song][Kai Angel/zavet

Дождь шёл третий день подряд — мелкий, нудный, словно кто-то на небесах забыл закрыть кран. Евангелина сидела в своём кабинете, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем, и смотрела сквозь мутное окно на серую коробку соседнего здания. Участок, доставшийся ей по распределению полгода назад, напоминал склеп: облезлые стены цвета больничной простыни, вечно гудящая лампа дневного света и запах сырости, въевшийся в папки с делами.

Кабинет был маленький, но свой. На столе — аккуратные стопки протоколов, старый ноутбук и единственная фотография в рамке: они с отцом на рыбалке, ещё до его болезни. Никаких сердечек, никаких «мы счастливы». Сердечки Евангелина выбросила год назад вместе с содержимым мусорного ведра.

Она отпила чай, поморщилась — совсем остыл — и машинально поправила хвост. Чёрные волосы, которые от природы вились мелкими кольцами, сегодня были выпрямлены и стянуты резинкой так туго, что чуть тянуло кожу на висках. Она всегда так делала в дни, когда требовалось собраться. А сегодня был именно такой день.

— Шевченко, — в дверь просунулась голова дежурного, лейтенанта Кротова, мужчины лет пятидесяти с усами, напоминавшими дохлую гусеницу. — Там заявление принесли. Бабка с Лунной улицы. Говорит, у соседа по ночам свет горит и музыка играет. Классика какая-то, оргáн. И запах, говорит, странный — то ли ладан, то ли цветы гнилые. Хочешь — отдадим тебе? У меня своих три висяка.

— Свет и музыка? — Евангелина вскинула бровь. — И что, неужели это тянет на состав?

— Бабка божится, что соседа того никто не видел уже года два. А свет горит.

Слово «висяк» неприятно кольнуло. У Евангелины своих нераскрытых дел не было — она въедливо доводила каждое до конца, даже самое глупое, даже кражи велосипедов и драки из-за парковочных мест. Но Кротов не знал, почему. Не знал, что год назад она не смогла довести до конца одно-единственное дело, и теперь каждая галочка в отчёте была крошечным актом искупления.

— Давай заявление, — она протянула руку, и Кротов шлёпнул на стол мятый листок, исписанный дрожащим почерком.

Когда он вышел, Евангелина откинулась на спинку скрипучего стула и прикрыла глаза. Дождь барабанил по жестяному козырьку. Капли стекали по стеклу, как слёзы по щекам, и в этом ритме было что-то гипнотическое — колыбельная, которую поёт само небо.

Она не хотела вспоминать. Но дождь всегда возвращал её в тот вечер.

Ей было двадцать три. Она только окончила академию, была полна надежд и того особого, чуть наивного энтузиазма, с каким молодые лейтенанты верят в справедливость. Антон — её однокурсник, её первая любовь, её «мы-справимся-со-всем-вдвоём» — работал тогда в следственном отделе. Они снимали крохотную квартиру на окраине, по утрам пили кофе из одной турки и спорили, чья очередь мыть посуду. Он был весёлый, лёгкий, с ямочками на щеках — Евангелина тогда ещё верила, что ямочки означают доброту.

А потом начались странности. Сначала Антон стал задерживаться допоздна — ну, работа, понятно. Потом перестал шутить. Его взгляд изменился: из открытого и тёплого он стал каким-то стеклянным, будто он смотрел сквозь неё в пустоту. Он вздрагивал от телефонных звонков, перестал есть, похудел. На вопросы отвечал односложно: «Всё нормально, Ева, не дави». А она давила — по привычке, по профессии, по глупой вере, что любовь может вылечить любую тьму.

Дело, которое он вёл, было мрачное: серия ритуальных убийств на границе области, трупы со следами странных инъекций и какими-то символами на коже. Евангелина не должна была знать деталей, но Антон однажды проговорился ночью, после кошмара. Рассказал про подвал в старом доме, про цветы — повсюду цветы, живые и мёртвые одновременно — и про человека, которого они так и не нашли. «Он сказал, что Сад ждёт», — прошептал Антон тогда и рассмеялся — страшно, хрипло, не своим смехом.

Через месяц он исчез. Просто не пришёл домой. Телефон был отключён. На работе сказали: «Уволился по собственному». Дело закрыли за недостатком улик, а его самого объявили в розыск как подозреваемого — якобы он был замешан в тех самых убийствах. Евангелина не верила ни единому слову. Она искала его сама, по выходным, по вечерам, теряя друзей и здоровье, пока начальник не вызвал её в кабинет и не сказал ледяным тоном: «Лейтенант Шевченко, либо вы прекращаете самодеятельность, либо кладёте значок на стол».

Она выбрала значок. Но тень Антона осталась с ней — заноза, которую не вытащить. Именно она сделала её такой, какой она стала теперь: собранной, недоверчивой, с этим колким взглядом, который отпугивал мужчин в первые же минуты знакомства. Именно она научила её главному правилу: никогда не влюбляться в тех, кто смотрит в темноту.

Евангелина тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Дождь усилился. Она взглянула на заявление: «Лунная улица, дом 13, поместье Ицковых...»

Ицковы. Старая дворянская фамилия, она слышала её краем уха — какая-то мутная история про прапрадеда-оккультиста и оранжерею, которую местные обходят стороной. Дом стоял на отшибе, у самой кромки лесополосы, и на картах значился как «частное владение, не обслуживается».

Что ж, работа участкового — это не только кража велосипедов. Иногда это ещё и странные старухи, классическая музыка по ночам и дома, которых нет на картах.

Евангелина накинула форменную куртку, проверила табельное в кобуре, поправила волосы перед тусклым отражением в мониторе. На неё смотрела женщина, которую жизнь уже успела поцарапать, но не сломать — с острыми скулами, упрямым подбородком и глазами цвета крепкого чая, в которых пряталась усталая хитринка.

— Ну что, поехали, — пробормотала она себе под нос и вышла в дождливую серость, навстречу Лунной улице.

Сад уже ждал. Просто она пока об этом не знала.