Осколки света в её глазах

Особняк Сальваторе, подвал — предыдущая ночь

Дейнерис не спала, когда Дэймон приволок Мэйсона.

Она сидела на крыше — любила это место за тишину и за то, что оттуда было видно всё поместье, как на ладони. Луна стояла низко, жёлтая, маслянистая, и деревья отбрасывали длинные, тяжёлые тени, похожие на скрюченные пальцы.

Первым она услышала крик.

Не громкий — приглушённый, будто кто-то зажимал рот рукой. А потом шаги — быстрые, уверенные. Дэймон тащил Мэйсона Локвуда к чёрному входу, и оборотень не сопротивлялся — или уже не мог.

Дейнерис спрыгнула с крыши, приземлилась на четвереньки и замерла.

— Не лезь, маленькая Гилберт, — бросил Дэймон, не оборачиваясь. — Это не твоя война.

— Это уже давно моя война, — тихо ответила она, но он не услышал.

Дверь подвала захлопнулась, и Дейнерис осталась стоять во дворе, чувствуя, как внутри раскаляется уголёк. Её магия — или что это было — пульсировала в такт сердцу, и ей вдруг захотелось выломать эту дверь, войти внутрь и…

И что?

Остановить Дэймона?

Помочь Мэйсону?

Она не знала. И это «не знала» пугало больше, чем сам Дэймон с его кровавыми играми.

Особняк Сальваторе, подвал — утро

Дейнерис всё-таки спустилась.

Не потому, что хотела увидеть — потому что не могла не увидеть. Ей нужно было знать, на что способны те, кто называл себя её союзниками. Даже если правда окажется слишком горькой.

Запах крови ударил в лицо, когда она открыла дверь. Свежая, металлическая, смешанная с чем-то горьким — аконитом. Волчьей отравой.

Мэйсон был привязан к стулу. Его лицо превратилось в маску боли — разодранные губы, заплывший глаз, глубокая ссадина на скуле. Но живые, горящие ненавистью глаза смотрели прямо на Дэймона, который стоял напротив с окровавленными руками и пустым, как у куклы, выражением лица.

— Ты не должна здесь находиться, — сказал Стефан, преграждая ей путь.

— Ты тоже, — ответила Дейнерис. — Но ты здесь.

Она перевела взгляд на Мэйсона. Оборотень посмотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание. Или на надежду.

— Ты знаешь, зачем он это делает? — спросил Мэйсон, кивнув на Дэймона. — Он зол на Кэтрин. А срывает на мне. Я просто удобная мишень.

Дейнерис молчала.

— Она никогда не любила его, — продолжал Мэйсон, и в его голосе появилась та горькая, надломленная нотка, которую Дейнерис уже слышала. — И меня она не любит. Но я хотя бы не притворяюсь, что я хороший. А он — притворяется.

Дэймон шагнул вперёд, сжимая в руке флакон с аконитом.

— Заткнись, — сказал он.

— Дэймон, — Дейнерис шагнула между ними, даже не понимая, зачем. — Остановись.

— Уйди.

— Нет.

Она смотрела ему в глаза — чёрные, бездонные, полные такой боли, что у неё самой заныло в груди. Дэймон Сальваторе был монстром. Но он был монстром, которого создали другие. И теперь он создавал монстров сам.

— Ты не хочешь этого делать, — тихо сказала она. — Ты хочешь сделать больно Кэтрин. Но её здесь нет. Здесь только ты и твоя собственная ярость.

— Ты ничего не понимаешь, — прошипел Дэймон.

— Понимаю. Ты убиваешь не его. Ты убиваешь себя. Каждый раз, когда вырываешь чьё-то сердце, ты хоронишь ещё один кусок того, кем мог бы быть.

Дэймон замер.

На секунду — всего на секунду — его лицо дрогнуло. Маска высокомерия и цинизма треснула, и Дейнерис увидела под ней мальчишку, которого сто лет назад бросила женщина, сказавшая, что никогда его не любила.

— Уйди, — повторил он, но уже не так уверенно.

Дейнерис не ушла. Она осталась стоять у стены и смотрела, как Дэймон втирает аконит в кожу Мэйсона, как оборотень кричит, как Стефан отворачивается, не в силах на это смотреть.

Она не закрыла глаза.

Она запомнила всё.

Потому что если она собиралась выжить в этом мире, она должна была знать, на что способны те, кто рядом. И на что способна она сама.

Когда Бонни, выбегая из подвала, столкнулась с ней плечом и прошептала «Прости», Дейнерис ничего не ответила.

Она просто сжала кулаки и почувствовала, как уголёк внутри неё вспыхивает ярче.

Она не знала, что это значит. Но знала одно: она никогда не станет такой, как Дэймон. Даже если для этого придётся умереть.

Лес у колодца Локвудов, дневной свет

Елена спускалась в колодец, и Дейнерис, стоявшая наверху, чувствовала, как земля под ногами вибрирует.

Не от шагов — от чего-то другого. От силы, которая спала глубоко под землёй и теперь просыпалась, чувствуя чужое присутствие.

— Ты в порядке? — спросила Кэролайн, поглядывая на неё с беспокойством.

— Да, — соврала Дейнерис. — Просто… воздух странный.

Она смотрела, как Елена исчезает в темноте колодца, как Кэролайн держит верёвку, как Бонни шепчет что-то на непонятном языке, пытаясь ослабить магию, защищающую камень.

А потом из колодца раздался крик.

— Змеи! — закричала Елена снизу. — Здесь змеи!

Дейнерис рванулась вперёд, но Кэролайн схватила её за руку.

— Ты человек! — рявкнула вампирша. — Ты умрёшь!

— Мне плевать!

Она вырвалась и уже собиралась прыгнуть, когда Бонни выбросила вперёд руку. Что-то невидимое, но осязаемое, как стена из стекла, преградило ей путь.

— Не лезь, — сказала Бонни. — Я справлюсь.

И Дейнерис почувствовала, как магия Бонни — чуждая, но не враждебная — касается её собственного уголка. На секунду ей показалось, что Бонни тоже что-то почувствовала. Но ведьма лишь нахмурилась и снова сосредоточилась на колодце.

Дейнерис отступила.

Она стояла на краю, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри неё что-то бьётся, рвётся наружу, хочет помочь, защитить, уничтожить. Но она не знала, как это сделать. Не знала слов. Не знала жестов.

Она была слепым котёнком, который вдруг обнаружил у себя когти.

Дом Гилбертов, кухня — ночь

Звонок Кэтрин застал Дейнерис в ванной.

Она слышала, как зазвонил телефон в гостиной, как Елена ответила, как её голос изменился — стал тихим, напряжённым, как струна перед разрывом. А потом раздался крик.

Дейнерис выскочила из ванной, мокрая, с полотенцем на плече, и замерла.

Дженна лежала на полу.

Кровь растекалась по плитке ярко-красными лужами, и Дейнерис показалось, что она снова видит тот подвал, Дэймона и Мэйсона, и этот же цвет, и этот же запах.

— Нет! — закричала она, бросаясь к тёте.

Дженна была в сознании — глаза открыты, губы шевелятся, но звука нет. Нож торчал из её живота, и Дейнерис, которая никогда не боялась крови, вдруг испугалась.

Она прижала ладони к ране, пытаясь остановить кровь, и в этот момент уголёк внутри неё полыхнул.

Свет.

Белый, горячий, ослепительный свет вырвался из её пальцев и влился в тело Дженны. Дейнерис почувствовала, как что-то — какая-то сила — перетекает из неё в тётю, зашивая сосуды, останавливая кровь, сращивая ткани.

Это длилось секунду. Может быть, две.

А потом всё кончилось.

Дейнерис отняла руки. Нож всё ещё торчал — она не посмела его вытащить. Но кровь больше не текла. Рана закрылась, стянулась, как будто заживала неделями, а не минутами.

— Что… — прошептала Дженна, прежде чем потерять сознание.

Дейнерис подняла голову. Елена стояла в дверях с телефоном в руке, и её лицо было белым, как мел.

— Ты… — начала Елена.

— Скорая, — перебила Дейнерис. — Звони в скорую. Быстро.

Она не дала сестре договорить. Не потому, что боялась — потому, что не знала, что сказать. Как объяснить то, чего не понимала сама?

Она сидела на кухне в луже крови, сжимая руки Дженны, и чувствовала, как уголёк внутри неё утихает, сворачивается в тёплый комочек, как зверёк после долгой охоты.

Она спасла Дженну.

Не врачи. Не магия Бонни. Она.

И это было страшнее, чем любой монстр.

Больница Мистик-Фоллс, коридор — поздняя ночь

Дженну увезли на операцию, хотя врачи удивлялись, почему кровотечение почти остановилось и почему ткани начали заживать сами собой.

— Чудо, — сказал хирург, выходя из реанимации. — С ней всё будет в порядке.

Дейнерис стояла у окна и смотрела на парковку. Елена и Стефан разговаривали у машины — тихо, напряжённо, и даже отсюда было видно, как Елена плачет.

— Она бросила его, — сказал Джереми, подходя к сестре. — Слышала?

— Да, — ответила Дейнерис. — Умно. Может быть, слишком умно.

— Ты в порядке? У тебя руки дрожат.

Она посмотрела на свои ладони. Они действительно дрожали — мелко, нервно, как у больного. Но внутри неё было спокойно. Подозрительно спокойно.

— Устала, — сказала она. — Просто устала.

Джереми обнял её, и Дейнерис позволила себе несколько секунд слабости. Прижалась щекой к его плечу, закрыла глаза и представила, что они — просто обычные брат и сестра в обычном городе, где не водятся вампиры, оборотни и ведьмы.

Но она уже не была обычной.

И этот мир никогда не был обычным.

Дом Гилбертов, комната Дейнерис — два часа ночи

Она сидела на кровати, сжимая в руках старый семейный фотоальбом. На одной из фотографий была тётя Дженна — молодая, смеющаяся, с гитарой в руках. Рядом — её мать, такая похожая на Елену, что у Дейнерис сжалось сердце.

Она провела пальцем по стеклу, защищающему снимок, и почувствовала, как внутри шевелится уголёк.

— Кто я? — спросила она шёпотом.

Никто не ответил.

Она закрыла альбом, отложила его на тумбочку и легла, уставившись в потолок.

Сон пришёл не сразу. Она ворочалась, сбрасывала одеяло, снова натягивала, слушала, как тикают часы на стене. А когда наконец провалилась в темноту, ей снова приснились двое.

Они стояли на холме, и ветер трепал их волосы, и лица по-прежнему были размыты, но в этот раз она чувствовала их запах — дым, кожу, океан. Они ждали её.

— Кто вы? — спросила она.

— Ты узнаешь, — ответил один.

— Когда будешь готова, — добавил второй.

Она шагнула к ним, и земля под ногами зацвела — белыми цветами, которых она никогда не видела. Они раскрывали лепестки навстречу лунному свету, и воздух наполнился музыкой, которой не существовало в реальном мире.

— Я готова, — сказала она.

— Нет, — ответили они в унисон. — Но скоро.

Они протянули к ней руки, и она пошла вперёд, не оглядываясь.

Утро

Дейнерис проснулась от того, что за окном пели птицы.

Она села на кровати, потянулась и вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз спала так крепко. Уголёк внутри неё спал — тлел, не разгораясь, но и не угасая.

Она посмотрела на свои ладони. Обычные. Чистые. Только в складках кожи застыла чья-то кровь — Дженны, засохшая, тёмная.

Дейнерис подошла к раковине и долго мыла руки, глядя, как вода окрашивается в розовый, а потом снова становится прозрачной.

— Ты будешь хранить это в секрете, — сказала она своему отражению. — Пока не поймёшь, что это. И пока не поймёшь, как это контролировать.

Отражение кивнуло.

Она вытерла руки, оделась и вышла на кухню. Елена сидела за столом с чашкой кофе и пустыми глазами. Дженна была в больнице. Джереми спал. Дом был пустым и тихим, как после похорон.

— Доброе утро, — сказала Дейнерис, садясь напротив.

— Доброе, — ответила Елена.

Они помолчали.

— Вчера, когда Дженна… — начала Елена, но Дейнерис перебила:

— Я просто наложила полотенце. Врачи сказали, что ей повезло.

Елена посмотрела на неё долгим взглядом — тем самым, которым старшая сестра смотрит на младшую, когда знает, что та врёт, но не хочет давить.

— Ладно, — сказала Елена. — Повезло.

Она встала, поцеловала Дейнерис в макушку и ушла собираться в больницу.

Дейнерис осталась одна.

Она сидела на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим кофе, и чувствовала, как внутри неё, глубоко-глубоко, тлеет огонь.

Огонь, который она не зажигала.

Огонь, который не могла потушить.

Огонь, который делал её чем-то большим, чем просто Дейнерис Гилберт, светловолосой девчонкой с вечной полуухмылкой и любовью к спорту.

И она поклялась себе, что узнает, что это.

Даже если для этого придётся сжечь дотла весь Мистик-Фоллс.

Конец шестой главы.