Глава 4. Дорога памяти
Особняк Сальваторе, утро
Дейнерис Гилберт не умела просыпаться медленно. Это было не в её природе — нежиться в постели, потягиваться, лениво перебирать в голове сны. Она просыпалась как по тревоге: рывком, с ясным сознанием и одной единственной мыслью — «Что сегодня случится?».
В последнее время этот вопрос становился всё более риторическим.
Она села на кровати, спустила босые ноги на холодный пол и уставилась в окно. За стеклом серое утро Мистик-Фоллс размазывало силуэты деревьев в акварельную муть. Где-то там, в особняке Сальваторе, происходило что-то, что её сестра не договаривала.
— Ладно, — сказала она пустой комнате. — Время разбираться.
Особняк Сальваторе, час спустя
Дейнерис не стала стучаться. Она просто вошла — раздвижные двери в гостиную были открыты, и она застала Дэймона в полном одиночестве. Он сидел в кресле, держа в руке стакан с чем-то янтарным, и смотрел на пустой камин с таким видом, будто решал задачку со звёздочкой: «Как заставить всех вокруг страдать, но при этом остаться в выигрыше?».
— Ты похож на похоронного агента, — сказала Дейнерис, плюхаясь на диван напротив. — Только костюм чёрный, и выражение лица соответствующее.
— Доброе утро, маленькая Гилберт, — Дэймон не повернул головы. — Я смотрю, твои манеры, как всегда, безупречны.
— Мои манеры — это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не врезать тебе за Джереми.
Дэймон наконец посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — усталость, раздражение, может быть, тень вины, которую он никогда бы не признал вслух.
— Твой брат жив, — сказал он.
— Благодаря кольцу, а не тебе. — Дейнерис подалась вперёд, опираясь локтями на колени. — Ты не знал, что оно сработает, Дэймон. Ты свернул ему шею, потому что был зол. Потому что Кэтрин разбила твоё и без того хрупкое сердечко.
— Осторожнее, — голос Дэймона стал тихим и опасным.
— Или что? — Дейнерис улыбнулась — широко, по-детски, но в этой улыбке не было ни капли тепла. — Убьёшь меня? Попробуй. Только имей в виду: я не Джереми. Я не буду лежать и ждать, пока ты наиграешься в свои вампирские истерики.
Она встала, потянулась, хрустнув позвоночником — жест такой обыденный, такой человеческий, что Дэймон на секунду опешил.
— Я пришла не ссориться, — сказала она, обходя кресло и останавливаясь за его спиной. — Я пришла сказать, что между нами война. Ты сделал больно моему брату. Теперь моя очередь.
Дэймон усмехнулся, но усмешка вышла натянутой.
— И что же ты сделаешь, маленькая Гилберт? Нарисуешь на моей машине неприличное слово? Подложишь в постель дохлую мышь?
— Жди и увидишь, — прошептала Дейнерис ему на ухо, и в её голосе было столько предвкушения, что Дэймон невольно напрягся.
Она развернулась и вышла, оставив после себя запах лаванды — её любимого шампуня, который она использовала специально, чтобы раздражать его сверхчувствительное вампирское обоняние.
Барбекю у Гилбертов, дневной свет
Идея устроить барбекю принадлежала, конечно, не Дженне. Дженна просто поддалась на уговоры Аларика, который, в свою очередь, действовал по указке Дэймона. Но Дейнерис знала об этом только одно: её задний двор сейчас заполонят вампиры, оборотни и обычные люди, которые понятия не имеют, с кем делят картошку-гриль.
— Ты как? — спросила Елена, поправляя салфетки на столе.
— Прекрасно, — ответила Дейнерис, нарезая помидоры с такой скоростью, будто готовила не салат, а хирургическую операцию. — Обожаю воскресные обеды с монстрами под соусом барбекю.
— Дейнерис…
— Я в порядке, Лен. Правда.
Она не врала — по крайней мере, насчёт готовности. За несколько часов до барбекю Дейнерис провернула маленькую операцию, о которой никто не должен был узнать. Особенно Дэймон.
Дом Гилбертов, двумя часами ранее
Дейнерис знала, где Дэймон хранит свои вещи, когда остаётся у них. Гостевая комната на втором этаже, второй ящик комода. Она засекла время: Дэймон ушёл помогать Аларику с мясом для гриля, и окно оставалось открытым ровно на семь минут.
Этого хватило.
Она аккуратно извлекла из его сумки флакон с одеколоном — тот самый, которым он пользовался каждый день. Запах был характерным, резким, дорогим. Дейнерис отлила треть в пузырёк поменьше, а вместо этого залила во флакон смесь, которую приготовила заранее. Туалетная вода с высоким содержанием феромонов волка.
Мэйсон Локвуд вчера обронил фразу в разговоре с Тайлером — что-то о «зверином чутье» и о том, что некоторые запахи сводят оборотней с ума. Дейнерис тогда сделала вид, что не расслышала, но запомнила каждое слово. А потом зашла в интернет и нашла странный сайт, где продавали «эссенции сверхъестественного притяжения».
Она не была уверена, что это сработает. Но она была уверена, что Дэймон заслуживает хотя бы одного дня абсолютного, необъяснимого безумия.
Она вернула флакон на место и выскользнула из комнаты за секунду до того, как Дэймон поднялся наверх.
Барбекю, час спустя
Всё началось с того, что Мэйсон Локвуд, войдя во двор, замер как вкопанный. Его ноздри раздулись, глаза расширились, и он повернул голову в сторону Дэймона с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «животный интерес».
— Что с тобой? — спросил Тайлер, толкая дядю в бок.
— Ничего, — слишком быстро ответил Мэйсон. — Просто… воздух какой-то странный.
Дэймон, стоящий у мангала с бутылкой пива, не обратил внимания. Он был занят тем, что подкалывал Аларика по поводу его кулинарных способностей.
— Ты переворачиваешь котлеты как капризный ребёнок, — заявил он. — Давай сюда.
Он шагнул к мангалу, и в этот момент Мэйсон, словно магнит, шагнул за ним. Не осознанно — чисто рефлекторно, так, как зверь идёт на запах добычи или… или партнёра.
Дейнерис стояла у стола с салатом и с трудом сдерживала улыбку. Она не ожидала, что сработает настолько хорошо.
— Дэймон, — сказал Мэйсон, подходя ближе, чем того требовали приличия. — А что это за одеколон?
Дэймон обернулся, удивлённый.
— Что, прости?
— Запах. Он… — Мэйсон замолчал, видимо, сам не понимая, что с ним происходит. — Ничего. Извини.
Он отошёл, но Дейнерис заметила, как он бросил на Дэймона ещё три взгляда за следующие десять минут. Как будто тот был самым аппетитным куском мяса на всём барбекю.
— Что ты сделала? — прошептала Елена, подходя к сестре.
— Ничего, — невинно ответила девушка. — Просто добавила немного перца в жизнь нашего любимого вампира.
— Дени.
— Лен, он свернул шею нашему брату. Неделю назад. Если ты думаешь, что я собираюсь простить ему это просто потому, что он «милый» и «у него проблемы с папой», то ты меня плохо знаешь.
Елена вздохнула. Она знала, что спорить бесполезно. Дейнерис не умела прощать — она умела мстить. И мстить красиво.
Подвал под домом Сальваторе, ночь
Стефан держал Кэтрин в цепях.
Дейнерис узнала об этом случайно — подслушала разговор Елены с Алариком, когда те думали, что она спит. И теперь стояла на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал, и слушала, как женщина, которая разрушила её семью ещё до того, как она родилась, кричит от боли.
Вербена.
Стефан жег её вербеной.
Дейнерис не чувствовала жалости. Она вообще редко чувствовала жалость к чудовищам. Но что-то в этом крике — в его тональности, в его надломе — заставило её замереть.
«Она тоже любила», — вдруг подумала девушка. — «Любила так, что готова была стать монстром. Или уже была монстром и просто не знала, как любить иначе».
Она не спустилась в подвал. Не стала вмешиваться. Просто постояла несколько секунд, а потом не ушла.
Дом Гилбертов, поздняя ночь
Эффект от розыгрыша превзошёл все ожидания.
Мэйсон Локвуд провёл весь вечер, следуя за Дэймоном как тень. Он не приставал, не лез в разговоры — просто был рядом. Ближе, чем следовало. Когда Дэймон отошёл к машине, Мэйсон нашёл предлог подойти. Когда Дэймон взял новую бутылку пива, Мэйсон предложил открывалку.
— Что с ним? — спросил Дэймон у Аларика, когда напряжение стало невыносимым.
— Понятия не имею, — соврал Аларик. Хотя девушка специально не стала посвящать его в свой план — тем смешнее было наблюдать за всеобщим недоумением.
Когда гости разошлись, Дэймон поймал Дейнерис на крыльце.
— Это ты, — сказал он, прищурившись. — Я знаю, что это ты.
— Понятия не имею, о чём ты, — Дейнерис сделала большие глаза.
— Мэйсон вёл себя как героиновый наркоман, который учуял дозу. Он не мог оторваться от меня. Это не совпадение.
— Может, у него просто развилась платоническая любовь с первого взгляда? — девушка пожала плечами. — Ты же обаятельный, Дэймон. Все мужчины в этом городе от тебя тащатся.
— Что ты сделала?
— Докажи, что я что-то сделала.
Дэймон сжал челюсть так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он знал, что она виновата. Но у него не было доказательств, а Дейнерис Гилберт была не из тех, кто признаётся в своих преступлениях со слезами на глазах.
— Твой брат жив, — повторил он, уже не так уверенно.
— А мог быть мёртв, — ответила Дейнерис, и улыбка сползла с её лица. — Помни об этом, когда в следующий раз поднимешь на кого-то из моих руку.
Она развернулась и ушла, оставив Дэймона одного под холодными звёздами.
Дом Гилбертов, комната Дейнерис, глубокая ночь
Она не планировала этот сон.
Дейнерис заснула мгновенно, как только голова коснулась подушки — привычка спортсмена, который умеет выключаться за секунду до старта. Никаких снотворных, никаких «прокрутить день перед сном». Просто темнота, а затем — свет.
Она стояла на вершине холма.
Не в Мистик-Фоллс. Не в этом мире вообще, наверное. Трава под ногами была мягкой, как шерсть, а небо над головой — глубоким, бархатным, усыпанным звёздами, которых она никогда не видела. Крупные, разноцветные, они висели так низко, что хотелось протянуть руку и сорвать одну, как яблоко.
Ночь. Тёплая, пахнущая жасмином и чем-то ещё — дымом костра, мокрой землёй, мужской кожей.
Двое.
Они стояли внизу, у подножия холма, и смотрели на неё снизу вверх. Лиц она не различала — только смутные очертания: широкие плечи, тёмные волосы, длинные ноги. Один был чуть выше, второй — чуть шире в груди. Оба двигались с ленивой грацией хищников, которые не спешат, потому что знают: добыча никуда не денется.
— Не догоните! — крикнула она, и голос её разнёсся над лугом, ломая тишину на тысячи осколков.
Она побежала.
Не от страха — от радости. От того дикого, первобытного счастья, когда ветер свистит в ушах, сердце колотится где-то в горле, а ноги сами несут вперёд, не разбирая дороги. Она бежала вверх по склону, потом вниз, петляла между деревьями, которых здесь не было секунду назад, и смеялась — звонко, заливисто, как не смеялась никогда в реальной жизни.
Сзади раздавался топот. Тяжёлый, уверенный. Двое мужчин бежали за ней, и в их молчании не было угрозы — только игра. Только обещание, что в конце этой погони её ждёт не боль, а нечто совсем другое.
Они настигли её у ручья.
Она споткнулась о корень — или просто устала, или захотела быть пойманной. Первый схватил её за запястье, развернул к себе, и она успела заметить только блеск глаз — тёмных, как этот ночной воздух. Второй подхватил её сзади, когда колени подогнулись, и вот они уже все трое на траве — мокрой от росы, холодной, но она не чувствовала холода.
— Попалась, — выдохнул тот, что держал её за руку. Голос низкий, хриплый, с ноткой вечной насмешки. Она узнала бы его где угодно. Но лицо оставалось размытым — только контур, только ощущение.
— Всегда ваша, — ответила она, и слова пришли сами собой, бездумно, как дыхание.
Второй молчал. Он просто прижимал её к себе, уткнувшись лицом в её волосы, и в этом молчании было столько всего — тоска, нежность, обещание, что он никуда не уйдёт. Никогда. Она чувствовала его дыхание на своей шее — горячее, прерывистое.
Они лежали втроём на траве под звёздным небом, и Дейнерис не могла понять, где заканчивается она и начинаются они. Её руки касались чьих-то спин, чьи-то пальцы гладили её по щеке, по плечу, по животу — везде, и это не было пошлым. Это было правильным. Единственно возможным устройством мира, в котором трое — не тесно, а именно столько, сколько нужно, чтобы заполнить пустоту.
— Не уходите, — попросила она. Или не попросила — просто подумала, но они услышали.
— Мы никуда не уйдём, — сказал один.
— Мы всегда здесь, — добавил второй.
Она потянулась, чтобы коснуться их лиц — разглядеть хоть черту, хоть намёк на то, кто эти двое, преследующие её даже в снах. Ей хотелось запомнить их. Вдолбить в память каждую морщинку, каждый изгиб губ, каждую родинку.
Но пальцы прошли сквозь туман.
А потом сон начал таять. Звёзды погасли одна за другой, трава стала серой, тепло ушло, оставив после себя только холод и пустоту.
— Не надо, — прошептала она в темноту. — Пожалуйста.
Но сон уже кончился.
Реальность, два часа ночи
Дейнерис проснулась рывком, села на кровати, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось как бешеное, на лбу выступила испарина, а внизу живота пульсировало что-то горячее, смутное, незнакомое.
— Что за… — прошептала она, оглядываясь по сторонам.
Комната была пуста. За окном светила луна — обычная, не звёздная, не волшебная. Пахло не жасмином и костром, а старыми книгами и её собственным шампунем.
Девушка откинулась на подушку, уставилась в потолок и попыталась вспомнить лица.
Ничего.
Ни черты, ни цвета глаз, ни изгиба губ. Только ощущения — жар рук на талии, дыхание на шее, смех, растворившийся в ночи. И это странное, щемящее чувство, что она лишилась чего-то важного. Дома. Безопасности. Любви, которая не требует объяснений.
— Чокнутая, — сказала она себе вслух. — Ты окончательно чокнулась, Дейнерис.
Она перевернулась на бок, подтянула колени к животу и закрыла глаза.
Но сон не вернулся.
Вместо него пришла тишина — тяжёлая, взрослая тишина, в которой Дейнерис Гилберт впервые за много лет почувствовала себя не охотницей, не защитницей, не шутом, который смеётся над смертью.
А просто девушкой, которой снятся странные сны.
О девушке, которую двое мужчин ловят на ночном лугу.
О девушке, которая, падая, знает, что её поймают.
О девушке, которая никогда не была одна — даже тогда, когда думала, что она одна.
Дейнерис уснула под утро, и ей больше ничего не снилось.
Но когда она проснулась, её щека была мокрой.
От слёз.
Или от росы.
Она так и не поняла.
Конец четвёртой главы.