14
Не успев даже понять, что случилось, я провалилась, точно под лед. Темнота сдавила со всех сторон, а холод... Такого холода не бывает даже в самые лютые морозы на далеком севере. Он проникал куда-то глубоко в душу, выстужая до абсолютного безразличия, когда что радость, что грусть — все едино.
Я огляделась — если это можно было назвать взглядом. Вокруг — вечная, беззвездная ночь. Безмолвная, бездонная, бездушная — ни единой души в ее посмертии!
Нет, и в первый мой визит в царство Хель было что-то подобное. Только тогда я ощущала связь с ба и нашла ее быстрее, чем Смерть — меня.
Но с Чонгуком было все иначе. И, наверняка, раз он стал заменой кому-то, его поместили в самую глубь вечной стужи... И идти до нее не по земле, а по чему-то вроде промерзшего тумана, хрустального и зыбкого, придется до-о-олго! Целую вечность, не иначе. Хотя, в Хельмовой бездне, что миг, что две сотни лет — все едино.
Я сжала то, что ощущалось мною как рука, и взмолилась. Ну, где же ты, Чонгук? И в подобии ладони ощутила жар, он становился все сильнее, пока не рванул тонким лучом. Точно таким же, как тогда, в лесу, когда столб света соединил на миг небо и землю, а мироздание приняло мою силу.
Но это было заклинание провидения! И я просила судьбу указать мне на того, кто меня оклеветал. При чем здесь паладин⁈
Правда, в этот раз предназначение истончилось едва ли не до волоса. Но указывало путь. Сквозь мрак посмертия. И я пошла по этой висящей в воздухе, пульсирующей, словно тоненькая-тоненькая венка, нити. Хотя «пошла» — неверное слово. Скорее поплыла через эту ледяную кашу, цепляясь за свою путеводную струну. Вокруг мелькали тени, чьи-то лица в инее, протянутые руки — души, потерявшиеся в темноте и потерянные в памяти потомков. Я не смотрела на них. Мне нужен был только он. Чонгук.
Нить привела меня к... искре. Не яркой, нет. Скорее, она напоминала слабый дрожащий огонек, закованный в ледяную глыбу, будто в саркофаг.
Внутри мерцало что-то золотисто-серебристое, переливающееся — крохотное, хрупкое, почти угасшее.
Отчего-то я не усомнилась даже — это была душа Чонгука. Не черная, не мертвая, а просто... замерзшая от предательства до полного онемения.
Я прижала ладони к ледяной глыбе. Пальцы тут же занемели, и на миг показалось, что вросли в этот дикий, извечный холод. Но потом я ощутила капли влаги... Как капель по весне...
Это придало сил, которых, как я думала, уже не осталось. Я замерзала сама, согревая стены темницы, в которую заковали Чонгука, и... его душа устремилась мне навстречу. Отчаянно ударяясь о полупрозрачную преграду. Едва не разлетаясь на тысячи осколков сама.
Лед треснул, не громко, а тихо, словно вздохнул. А тихий свет вырвался наружу. Ко мне в онемевшие ладони, которых я вовсе не чувствовала. Но ровно до того мига, как их коснулся огонь паладина. Это пламя не обожгло меня, но отогрело. Теплом непрожитой еще жизни. Той самой, которой в Чонгуке, казалось, уже не осталось.
— Наконец-то я тебя нашла... — прошептала я и сжала огонь в кулаке. Нить вспыхнула ярко-алым — и рванула меня, точно пружина, назад, в мир живых, таща, будто плуг.
Было ощущение, что я затылком пропахала дно всего северного моря, а заодно и заснеженные вершины восточных гор, ну и так, по мелочи, еще ледяную тьму, слои холода и пустоты.
Ветер выл в ушах, тени норовили схватить и утащить обратно в бездну, но не смогли. А я смогла... вернуться в мир живых с душой Чонгука.
Вокруг снова была зима, такая теплая и родная, несмотря на мороз вокруг. И скалы. Много скал. И дракон где-то выл так, что ему хотелось дать по морде. И не отварного, молодого поросенка с пряностями на обед. А по чешуйчатой, трагической и лопатой. Чтоб не бесил ведьму, которая устала до смерти. Причем не абы какой, а госпожи Смерти!
Я ощутила собственное тело от макушки до пяток. А еще — холодный воздух ущелья, запах тролля и крови. Та была на моей ладони, которую я все еще прижимала к мужской груди.
Видя, как стекленеют зеленые глаза, зашептала:
— Сейч-час-сейчас, подожди немножко! У меня все получилось и... — прижалась губами к бескровным губам, делясь теплом и выдыхая с ним украденную у Смерти душу... А потом отпрянула и замерла, считая собственные удары сердца, которое сейчас, кажется, билось за нас обоих: и меня, и моего паладина.
И тут лед в изумрудных глазах начал таять, северное сияние сменилось весенней зеленью. А ладонью, прижатой к его ране, я ощутила пульс — слабый, но четкий.
Бум. Бум. Бум...
Так билась в клетке из ребер надежда.
А вот зрение к Чонгуку вернулось не сразу... Зрачок, затуманенный болью, несмотря на то что цвет радужки изменился, не желал реагировать на свет. И лишь позже начал сужаться, а сам паладин наконец вновь увидел меня, и мужские губы почти беззвучно дрогнули в двух слогах.
— Хей... зел... — хриплый шепот был едва слышен.
— Молчи, — оборвала я, но голос мой сорвался, выдавая всю накопленную дрожь. Но в ком-то после едва не случившейся смерти проснулась говорливость:
— Мне показалось, или ты меня поцеловала?
— Нет, — отрезала я, не уточняя: нет — это не показалось, или нет — это не целовала.
Именно в этот момент я ощутила Ее. Не взгляд, не звук — просто внезапную, всепроникающую стужу, разлившуюся окрест. Как тогда ночью во дворе замка. Когда я едва успела впечатать ба и Максимилиана в сугроб.
Краем сознания я уловила едва заметное движение на периферии зрения: длинный, костлявый силуэт, скользящий сквозь скалы, будто они для него — дым.
Госпожа Смерть пожаловала...
Но она проплыла мимо нас, не обернулась, не остановилась. Прошла мимо, словно не заметив. Или... не к нам она шла.
А к троллю.
Вот только когда поверила, что костлявая не по наши души, она вдруг обернулась.
Длинные лоскуты черного одеяния взметнулись, и Хель уставилась на меня, и почудилось, что она знает все...
— Когда-нибудь ты попадешь ко мне, ведьма... — раздалось прямо в голове задумчивое. — Или нет... Уж больно ты добрая для темной, душа слишком легкая, чтоб в бездну камнем падать. Такие все свет норовит загрести к себе...
А после Смерть истаяла вместе со сгустком тьмы, который втянула из скалоподобной туши тролля.
У меня отлегло от сердца так, что мир враз поплыл.
Но расслабляться было рано. Тащить раненого паладина в полном доспехе одной — нереально. Я свистнула, зовя свою летунью.
Вот только Чонгук, который появление костлявой, если и ощутил (вон как замер), ее саму не увидел. И когда увидел, что я выдохнула с облегчением, решил, что самое время прояснить некоторые моменты:
— И все же мне кажется, ты меня целовала.
Это одновременно и выбесило, и придало сил.
— Даже если да, то что! Я, может, душу твою тебе в тело так возвращала...
— А то, что я понял: чтобы тебя добровольно поцеловала понравившаяся тебе ведьма, нужно немножко умереть...
— За это мне хочется тебя немножко стукнуть! Ты бредишь, инквизитор.
— Тогда пусть это сумасшествие не заканчивается.
— Тогда быстро кончатся мои нервы! — вспылила я.
Но раньше, чем это произошло, появилась метла. Она плавно спикировала к нам, ложась на снег рядом, будто покорная собака.
— Помоги, — просто сказала я ей. И та, проявив недюжинный для прутьев ум, просунула свой черенок под мышку Чонгука, став импровизированным костылем. Роль второго досталась моему плечу.
И мы потащили раненого паладина. Метла еще и сумку мою подцепила своим черенком. Так что торба везлась дном по снегу. Плевать. Было не до нее.
Я сама едва держалась на ногах, спотыкаясь на замерзших камнях. Каждый шаг отдавался огнем в опустошенном теле. Дорога к выходу из ущелья растянулась на сотни миль.
Когда, наконец, скалы расступились, открыв бледное зимнее небо, нас встретил тревожный, низкий рокот. Льдистокрыл припал к земле, его умные, холодные глаза с тревогой смотрели то на меня, то на хозяина.
Последний, к слову, уже пришел в себя настолько, что смог, стиснув зубы от боли, помочь мне, слабо оттолкнувшись ногами. Вместе — я, метла и дракон — мы кое-как втащили паладина в седло. Он сидел, сгорбившись, держась за луку, дыхание было прерывистым и хриплым.
Дракон, понимая, что хозяину тяжело будет держаться, кивнул мне, мол, ведьма, давай, залезай на меня.
— Ты меня чуть не поджарил недавно! — Чтобы я со своим вредным характером не припомнила этого? Да ни за что!
Крылатый фыркнул в духе: ну да, было дело. Но оно — житейское. А ты — вон, цела. Какие проблемы, колдовка⁈
— Учти, я этого не забуду, — пообещала я дракону.
Тот натурально закатил глаза в духе «эта женщина просто невозможна», но вслух даже не рыкнул, а, наоборот, подставил мне крыло, чтоб, не приведи двуединая сила, я не свалилась, пока усаживалась за спину Чонгука.
Метла тут же подала мне сумку, мол, раз, хозяйка, ты чужим ходом, то я свободна — и усвистала. Как всегда. А я, припомнив, что в торбе завалялся еще один эликсир, достала тот и влила в паладина.
— Это придаст тебе немного бодрости, но ненадолго. Пока летим до замка, — пояснила я.
Чонгук согласно кивнул, а потом выдохнул:
— Держись, — и ударил пятками по шее дракона.
Льдистокрыл мощно, но плавно оттолкнулся от земли, и мы понеслись вверх, прочь от мрачного ущелья, оставляя внизу тело тролля и алые пятна на снегу.