13
Я развернула древко своей летуньи на восток и помчалась делать то, что страсть как не любила. Можно сказать, на дух не переносила: геройствовать. Ветер тут же обжёг лицо ледяной хлёсткой плетью, вырвал из-под плаща рыжие пряди и засвистел в ушах.
Метла, будто чувствуя всю важность момента, даже ни разу не вильнула подо мной, показывая норов. Наоборот, рванула вперёд с такой скоростью, что из глаз потекли слёзы, тут же застывая на щеках ледяными дорожками.
Замок, крошечный и игрушечный, остался в густых предрассветных сумерках далеко позади.
Я летела, не сводя глаз с ущелья, которое приближалось так медленно... Леса подо мной проплывали чёрными, бездонными пятнами, изредка прорезанными серебристой нитью замёрзшей реки. Я задирала черенок всё выше, поднимаясь в горы, и воздух становился всё разрежённее, в нём уже чувствовался не зимний, а горный, безжалостный и сухой дух.
Наконец, впереди начало проглядывать то самое Грозовое ущелье. Я начала спускаться, и меня ударило волной воздуха. Да так, что я едва удержалась на своей летунье.
Вот гадство! Совсем забыла, что в расселинах свои, совершенно непредсказуемые ветра, которые порой могут так приложить о скалу, что и костей не соберёшь. С потоком снизу пришёл и запах. Тяжёлый, сладковато-гнилостный запах. И это несмотря на мороз!
Крепко вцепившись в черенок, по спирали резко пошла на снижение, ввинчиваясь в узкий прогал меж скал.
Стены ущелья, высоченные и отвесные, нависали с обеих сторон, почти смыкаясь над головой, оставляя лишь лоскут розового неба. А внизу, среди нагромождения обломков скал, лежало тело...
Горный тролль. Даже издохший (потому как со сквозной дырой в башке живых мне видеть пока не доводилось) он заставлял себя бояться.
Это была не тварь, а гора, поднявшаяся на ноги. Природа явно создала этого монстра в приступе гнева. Ростом с добрую башню, с телом, сложенным из бугристых серо-зелёных напоминавших камни плит, с кровью, похожей на вязкую, тёмную смолу, что пахла серой и тленом, — таким был этот горный тролль.
Я спустилась на снег, подойдя к гиганту. Пробоину в его черепушке организовал острый, точно пика, камень, что торчал из глазницы монстра. Не иначе, тварь упала на спину и пропечаталась затылком о каменный палец, который и пробил тролля насквозь. Другой вопрос, кто помог гиганту оступиться...
Я огляделась, ища взглядом бывшего паладина. Но того не было видно. Зато я заметила цепочку алых следов. И побежала по ней, точно гончая.
Чонгук ушёл далеко. Миля — не меньше. Похоже, пытался выбраться из ущелья, куда его дракону из-за близости скал не мог пролететь.
Нашла инквизитора под дубом. Символично. Ибо, судя по состоянию раненого, этого самого дуба он и собирался вот-вот благородно дать.
Чёрный доспех Чонгука был не просто повреждён — раскурочен. Точно это была не сталь, а бумага. На груди дыра размером с кулак, из-под которой сочилась тёмная кровь, уже начавшая примерзать.
Забрало у шлема оказалось снесено, и первые лучи восходящего солнца падали на бледное мужское лицо.
Губы лорда были плотно сжаты, а в широко открытых глазах, обычно таких холодных, бушевала целая буря: боль, ярость, изумление и... облегчение, когда он, увидев меня, узнал. А потом я услышала тихое-тихое:
— Пришла меня добивать, ведьма...
От услышанного я опешила, но решила, что удивляться, возмущаться и материться (последнее — в троекратном размере минимум!) буду позже. А пока было не до этого.
— Вообще-то спасать, но если ты так настаиваешь... — зло выдохнула я.
Я не для того сквозь зиму мчалась, чтобы у меня кто-то на руках умереть вздумал! А после открыла сумку и, выудив оттуда пару склянок, открыла крышки тех зубами и разом влила оба эликсира в приоткрытый рот лорда.
Чонгук тут же закашлялся, но я, не обращая на это внимания, уже наложила руку на лорда. Крепко так. Как матёрый вор-чиновник на имперскую казну.
Губы зашептали заклинание. Сила полилась по каналам, уходя в мужскую грудь. Кровь, тёплая, липкая, заструилась по моим пальцам. Но я была упрямой. И плевать, что резерв почти на нуле. Надо будет — возьму силу из ауры. Да, может, и выгорю после, но сейчас отчего-то это было неважно. Я не сдамся... А вот кто-то, похоже, решил, что уже всё... пора вывесить перед госпожой Костлявой белый флаг.
— Лалиса, я ошибся на твой счёт, прости... — выдохнул Чонгук. — Но ты же, как и я, знаешь, чувствуешь, не можешь не чувствовать: тебе меня не спасти, — прохрипел паладин. Он всё же был до мозга костей именно им, а не инквизитором, несмотря на чёрный зачарованный доспех.
— Ну уж нет! — зло выдохнула в ответ и, чтобы что-то сказать, удержать Чонгука в сознании, выпалила: — Учти, моя сила тебя выбрала. Так что хочешь ты того или нет, будешь жить...
— Зачем? — обречённо протянул Чонгук. — Я уже семь лет ничего не чувствую. И влачу своё существование в этом мире только ради долга, но я смертельно устал. Может, так оно и лучше, чем коротать свой век без души...
И в этот миг тихо, жалобно, вдруг завыл дракон, сидевший у входа в ущелье, куда из-за своих размеров зверь не мог попасть. Крылатый ящер, гроза небес, сейчас был похож на раненого пса. Не отвлекаясь на эти стоны, я постаралась достучаться до паладина:
— Если дело только в душе — то я могу украсть её у Смерти. Мне не впервой.
— Ты уже украла, — вдруг отозвался Чонгук и добавил: — Моё сердце.
— Только не говори, что из-за меня ты ещё и бессердечным стал! — фыркнула я возмущённо.
— Не буду. Наоборот. Впервые тебя увидев, я вдруг ощутил, что в груди у меня что-то есть...
— Это в своём замке-то? — спросила, поддерживая разом и жизнь в израненном теле, и разговор и вливая в паладина остатки сил.
— В твоей лавке, — огорошил меня лорд и с усилием улыбнулся бескровными губами: — Представь себе: столько лет ничего не чувствовать и вдруг при виде старухи сердце ёкает. Я решил, что брежу.
— Ты поэтому дал мне тогда уйти? — догадалась я, только теперь поняв: и сову мне разрешил инквизитор взять, и плащ, и кандалов не нацепил, потому что он, видите ли, для себя уже всё решил на мой счёт.
— Нет... — протянул лорд, — не поэтому.
Ответ меня удивил, и я невольно уточнила:
— А почему же?
— Ты была права насчет того, что обвинения все один к одному, да и проклятие это в углу лавки появилось как-то уж очень вовремя. А я не верю в такие совпадения. Вот и захотел разобраться. А проще всего это сделать, когда обвиняемая жива. Окажись ты под стражей — не факт, что дотянула бы до суда...
— Но я же сбежала! — тоном «и как бы ты нашел ветер в поле, инквизитор?» протянула я.
— Я бывший паладин. Нас учили выслеживать самую опасную нежить. Я бы тебя нашел потом.
— Угу, следопыт! — сквозь стиснутые зубы прошипела я зло. — Но ты не учел одного, инквизитор. Ведьма — не нежить. Я еще какая жить... И я тебе не дам...
Не договорила, ощутив резкую слабость, меня повело, а фраза получилась смазанной. Так что Чонгук ее понял по-своему:
— Да я уже понял, что ты житья мне не дашь и умереть спокойной тоже... — И вдруг попросил: — Сними иллюзию. Хочу перед смертью увидеть тебя настоящую. Знаю, что ты не так стара, как хотела казаться при первой встрече: слишком много в тебе для преклонных лет проворства... Но всё же... — И с этими словами мужская рука коснулась моей щеки.
— Это и есть я настоящая... Вот такая рыжая, — ответила я и закусила губу. Потому что Чонгук был прав: моих сил не хватало, чтобы его удержать в этом мире. Будь у него душа, которая цеплялась за этот свет, хоть какая, хоть половинка...
Стоп, а это идея!!!
И я, не спрашивая ни о чём лорда, разбила о ближайший камень пустую склянку из-под эликсира, рассекла осколком себе руку и прижала ту к ране, зашептав слова, вливая в заклинание последние силы и забирая пару капель из своей ауры.
Заклинание спаяния. Второе за сутки. И в этот раз чары легли на тело Чонгука и меня. А следом душу выбило туда, где я хотела бы меньше всего оказаться. В Хельмову бездну.