11
Лежа на кровати, я уставилась в потолочные балки, а меж тем все наеденное непосильным трудом переплавлялось в энергию. Сила в резерве медленно, но верно прибывала. Усталость становилась мягче, что ли, а по каналам разлилась знакомая, едва уловимая теплота. К вечеру я уже могла думать о практических вещах без желания уснуть на ходу.
Первым делом — бабуля. Оставлять Урувигу в снеговике даже на седмицу — не вариант. Нужно было найти что-то подходящее, компактное, желательно, чтобы оно еще и двигалось само. Но вот что-то трофейных чучел в замке я не заметила. Но ничего, соображу что-нибудь.
Только для начала стоит проведать Матильду. Все же ее состояние было аховым. Отпускать в таком домой — все равно что сразу в могилу спровадить.
Так что я спустилась на первый этаж и отправилась в сторону кухни. Там, рядом с ней, в каморке спала Матильда.
— Жара больше не было, а вот испарина на лбу почитай постоянно, — отрапортовала дежурившая у постели Гретта.
Я отпустила горничную, сама занявшись Матильдой: влила в больную еще сил. Наложила регенерационное заклинание. Радовало, что дыхание у тетки уже не было тем хрипящим, точно предсмертный клекот.
Чтобы дать отхаркивающее, пришлось растормошить служанку. Она слабо улыбнулась, увидев меня.
— Как ты? — спросила я тетку.
— Легче... госпожа... Спасибо...
— Это хорошо... Вот ночку здесь побудешь, глядишь, и на ноги завтра встанешь, — произнесла я, снова положив ладонь на мокрый то ли от компрессов, то ли от пота (а то и от обоих разом) лоб.
Не успела договорить, как глаза поломойки расширились, в них мелькнул страх. Да что там страх. Натуральная паника. На миг даже показалось: тетка, несмотря на дикую слабость, подорвется с постели и бросится прочь.
— Пощадите, госпожа экономка! Не могу я, никак не могу на ночь! Мои дети! И проклятие...
— О детях твоих позабочусь, — протянула я успокаивающе. Тихо-тихо... выдыхая вместе со словами силу... так, что глаза Матильды помимо ее воли стали слипаться. — А проклятия здесь и вовсе нету.
С последними звуками фразы тетка уже спала.
Я же поправила одеяло и вышла, найдя в коридоре Гретту.
— Пусть поспит. А ты присматривай за ней иногда. Если станет хуже — сразу за мной.
Хотя я была уверена — все будет хорошо, кризис миновал, но не стоит терять бдительности.
— Слушаюсь, госпожа, — кивнула Гретта, во взгляде которой читалось любопытство. Но, прежде чем горничная успела хоть о чем-то спросить, я ее опередила: — Скажи, а есть кто из слуг, чтобы жили рядом с Матильдой? Она сегодня не сможет домой пойти. Нужно, чтобы ее детям еды Тормунд какой собрал, и ту передали. Да за малыми присмотрели...
— Так это же... Агла, швея. У них дома соседние.
Отлично. Значит, дети поломойки будут накормлены и присмотрены. Отдав Гретте распоряжение, я на миг задумалась. И, когда служанка уже хотела было рвануть выполнять приказ, я ее остановила:
— И ещё... Посудомойку, кажется, Мартой зовут?
— Да, точно так, — нахмурившись, явно не понимая, в чем дело, ответила Гретта.
— Пусть перед тем, как будет домой сегодня уходить, дождется меня на кухне.
Гретта озадачилась, но согласно кивнула и, подхватив юбки, поспешила прочь.
Я тоже не стала задерживаться в коридоре, а отправилась в кабинет Чонгука. Ох, как я не хотела связываться с домовыми книгами, но, похоже, придется: рассчитать нечистую на руку посудомойку следовало сегодня. А то завтра меня здесь уже может не быть и она продолжит пакостить Козетте. А может, и кому еще.
Когда дошла до дубовой, уже знакомой двери, постучала в ту. Хоть я была ведьмой, а не упырем, но без приглашения все же входить не стоило.
Изнутри донесся ровный голос лорда:
— Войдите.
Я толкнула створку.
Чонгук сидел за столом.
— Госпожа Манобан, что-то случилось? — оторвавшись от бумаг, спросил инквизитор и так на меня посмотрел... Порой взгляд говорит больше, чем слова. И это был именно такой взор. В нем было столько меня, что, казалось, ведьмы Лалисы Манобан в кабинете и вовсе не осталось. Вся моя суть утекла разом в одного бездушного (и теперь я знала точно) инквизитора.
Захотелось шагнуть к нему, коснуться руки, а еще спросить, как так случилось, что он потерял душу.
«Не смей, слышишь, не смей!» — приказала я сама себе.
— Всё в порядке, милорд, — прошептали мои губы.
«Ничего не в порядке!» — закричало сердце.
— Что тогда вы хотели?
«Тебя!» — тут же отозвалась моя магия.
— Книгу учета, — пытаясь заткнуть собственный дар, ответила я.
— Хор-р-рошо, — как-то хрипло выдохнул лорд, и, встав, достал с полки искомое, и протянул мне.
Я подошла, чтобы взять толстую, перетянутую ремнями книгу в кожаном переплёте, и тут мои пальцы коснулись мужской руки.
Всего миг. Но я забыла, как дышать. Пульс тут же ударил, по ощущениям, прямо в виски, а тело точно молнией прошило. Да так, что я ощутила себя полым доспехом, который не может и шевельнуться.
Чонгук тоже будто остолбенел. Лишь дышал часто, чернота зрачка, та самая, через которую проглядывала ледяная бездна, сейчас напоминала скорее безлунную южную ночь. И эта ласковая, теплая тьма начала шириться, отражая, точно зеркало, одну встрепанную ведьму.
Мы оба замерли. У нас с Чонгуком было одно на двоих это мгновение. Это касание. Это молчание.
А еще творилось какое-то странное волшебство, к которому моя магия даже не была причастна.
Мне враз захотелось отбросить на пол эту книгу и узнать... Какой вкус у этих мужских губ.
А Чонгук, словно услышав мои мысли, сглотнул и рвано, как-то зачарованно выдохнул, сбившись со светского «вы»:
— Тебе помочь, Лалиса?..
Едва не спросила: с чем? Но вовремя опомнилась, а после испугалась себя самой и, пискнув, что расчет прислуги труда не составит, хотела было улизнуть.
Но какой инквизитор отпустит ведьму просто так. Правильно, наивный. А Чонгук, на мою беду, был опытным. Так что для начала пожелал выяснить, кого я желаю уволить и почему. Пришлось все рассказать про Козетту.
— И ты уверена, что прачка, к примеру, не оболгала посудомойку? — вскинул бровь лорд. И улыбнулся. Провокационно так, искушающе.
Моя ведьмина психика была к такому просто не готова. А еще это горячее дыхание у виска, когда лорд, уступивший мне свое место за столом (мыслимо ли), чтобы я подсчитала трудодни, склонился вдруг над моим плечом...
Вот зачем он так. Я в его присутствии и так едва соображала. Но понять, почему Козетта не хотела говорить о посудомойке, смогла: прачка попросту побоялась, что ей не поверят и уволят за клевету.
— Абсолютно, — отозвалась я и не удержалась от того, чтобы дотронуться вроде невзначай до перстня на мужской руке, которая упиралась в столешницу рядом с моим локтем.
Камень в том безмолвствовал, подтверждая: я говорю правду. Но, похоже, до той одному лорду дела не было, а вот до моих пальцев — было. И еще какое.
Мне никогда не целовали рук. Все же ведьма — не патор. Но сегодня это случилось впервые.
— Госпожа Манобан, — вновь вернувшись к светскости, произнес инквизитор, и голос его был точно бархат: слушала бы такой и слушала: — Я все больше убеждаюсь: в рекомендательном письме не преувеличены, а преуменьшены ваши таланты.
И с этими словами мужские губы коснулись моих пальцев. Все в рамках приличий. Но это оказалось откровеннее, чем самый глубокий поцелуй.
Враз весь мир сжался до нескольких дюймов кожи. Там, где Чонгук меня касался. И сейчас это было единственно необходимым и... разочаровательным, когда закончилось. Лорд отнял губы от моей кисти и отстранился.
Правда, похоже, не для меня одной случившееся не прошло даром: у Чонгука, когда я посмотрела в его лицо, заполошно билась жилка на виске.
Так, Лалиса, тебе срочно надо бежать из кабинета. Причем быстрее, чем из Вромеля. Потому что еще немного — и ты захочешь стать матерью! Конкретно от одного инквизитора стать.
Эта мысль слегка отрезвила, и я нашла в себе силы забрать у лорда причитавшиеся Марте двадцать медяков и да, сбежать.
Правда, когда уходила, спиной чувствовала пристальный взгляд. И в том, что удивительно, не ощущался холод.
И это было странно. А вот кто меня не удивил — это Марта. Она оказалась точно такой, какой я себе ее и представляла. Пухлые руки, взгляд хитрый и подобострастный, легкая седина в волосах.
Я не стала тратить время на прелюдии. Вынула из кармана заранее отсчитанные монеты — не щедро, но справедливо за отработанные дни.
— Вот твой расчёт. С завтрашнего утра твоё место здесь свободно. И твоей дочке Агнешке в нём тоже не бывать. Понятно?
Лицо посудомойки сначала покраснело, потом побелело, а под конец и вовсе пошло пятнами.
Она захлопала руками, возмущаясь:
— Да как так-то! Меня оговорили! Это ложь, — но, видя мое бесстрастное лицо и поняв: ничего не изменить, толстуха взбеленилась: — Да ты здесь никто! Девка. Прыщ гнойный. Завтра побежишь отсюда, подхватив юбки. Пигалица...
Это были самые лестные выражения в мой адрес.
В общем, тетка нарвалась на проклятие. И не такое безобидное, как у Козетты. Целый год быть безотказной и говорить любому на его просьбу: «Да». Да мало говорить — и в помощи не отказывать делом... Что может быть хуже для той, кто привыкла сама пакостить?
Одним словом, ведьма в моем лице сделала гадость, ведьме была от этого радость.
Но о той скандальная Марта пока не знала. Ушла она, к слову, последней из слуг, продолжая ругаться уже себе под нос.
А я, избавившись от склочной бабы, вздохнула. Не терпела я конкуренток по пакостям, тем более таких топорных дилетанток.
Так что с чистой (пусть и как у всякой колдовки темной) совестью отправилась на поиски нового вместилища для бабулиной души. Ибо предыдущее, как и положено телу ведьмы, сгорело в пламени: я выкинула поломанное чучело совы в камин. И теперь Урувиге нужен был новый дом. Не в снеговике же ей куковать, еще и деля жилище с каким-то мужланом.
Я начала с нижних этажей, двигаясь бесшумно и прикидывая, чего бы спер... позаимствовать за верную службу лорду. Плевать, что та длилась ровно день.
Миновала кладовые с запасами, бельевые с грудами полотна, даже оружейную с рядами щитов и алебард — ничего подходящего.
А вот швейная комната приятно порадовала. В ней, в углу, на массивном дубовом сундуке лежал клубок шерстяных ниток. Не слишком тяжелый, небольшой — в карман платья поместится, а если упадет и куда покатится — эка невидаль... Не сова, конечно, но для временного пристанища ба подойдет.
Сегодня ночью и заселю ее туда. А пока — на кухню. Благо время уже вечернее и можно уже смело, без подозрений, намекнуть повару об ужине. А то во время расчета Марты повар стоял в углу, изображая мешок с золой, и даже не заикался...
Зато, когда я ушла, словоохотливости у него, похоже, прибавилось и он вновь перемывал с Греттой кости новой экономке.
Оная решила, что подслушивать по вечерам у порога кухни — добрая традиция, и не стала от нее отступать.
Так что, приблизившись к двери, я обратилась в слух.
— Странная эта госпожа Манобан, — протянул повар.
— Странная не странная, а, чудится мне, она нашу поломойку от смерти спасла. Опять же Козетте руки залечила. А Марта мне никогда не нравилась. Сварливая баба... — отозвалась горничная.
— Может, и так, да кое в чем она права: сбежит и эта рыженькая вскорости. Они все сбегают... — раздалось басовитое.
— А вдруг нет? Она вроде не из пугливых, — возразила Гретта и вдруг добавила: — Хоть бы нет. При ней на моей памяти хозяин первый раз улыбнулся за несколько лет.
— Брешешь, — не поверил повар.
— Да чтоб мне в Хельмову бездну провалиться, — запальчиво выдохнула горничная. — Сегодня в ночи я видела, как эта рыженькая снеговика лепила. А потом мальчишки, что вместе с Фимом овощи в замок привозят, приладили морковку к непотребному месту того снеговика...
— У снеговиков есть непотребные места? — заинтересовался Тормунд.
Признаться, я тоже до сегодняшнего утра не подозревала, что такие бывают, но, похоже, пацаны из выселка, не сумев такие найти, сделали, приладив морковку к нижнему снежному шару.
— Да! — меж тем гордо ответила Гретта. — Так что хорошая наша новая экономка, не наговаривай. Правда, ест как не в себя...
— Ты тоже вчера заметила? — с охотой спросил повар.
— Ладно вчера! Она сегодня из тарелки господина ела, пока тот не видел! Видно, в своих столицах девка совсем впроголодь жила, раз бросается на все съестное.
— Эт да... — озадачился Тормунд. — Но да ничего, если мой господин будет рядом с ней оттаивать, то пусть у этой рыжули хоть драконий аппетит будет — прокормлю.
«Ах ты мой хороший!» — услышав эти слова, расцвела я и, желая тут же убедиться в услышанном, явила себя (конечно, перед этим предупредив громкими шагами в коридоре) на кухню.
А там за едой мы трое разговорились, и я узнала: лорд сегодня от ужина отказался. А еще, что Тормунд в свое время служил в полевой кухне, и Чонгук, еще будучи паладином, спас его. Лорд сам был ранен, а повара, истекавшего кровью, вынес с поля боя.
«И они могли кровью обменяться», — догадалась я о причине, по которой басовитого призрак может не трогать: просто признает за своего.
«Но с Греттой-то тогда что?» — заинтересовалась я. Но спросить напрямую, увы, не смогла.
А повар меж тем продолжил рассказ о том, как последовал за Чонгуком после паладинства сюда, в замок, чтобы служить не за страх, но на совесть.
Отягощенная новыми знаниями и сытной (четыре миски ухи и пирог с сыром!) едой и новыми знаниями, я отправилась к себе — ждать ночи, чтобы в той организовать наконец бабулин переезд.