9
К слову, последних искать особо не пришлось. Козетта и вовсе нашла меня сама, стоило мне спуститься на первый этаж.
— Вы, госпожа Манобан, велели мне пойти к вам после обеда... — начала она, явно меня побаиваясь.
— Да, сказала, — согласилась я и приказала: — А теперь за мной.
И без тени сомнения развернулась на каблуках домашних туфель, чтобы направиться в свою спальню за мазью.
За моей спиной раздался звук робких шагов.
Когда же мы оказались у меня в спальне, выяснилось, что прачка сегодня полдня занималась глажкой. Но, похоже, это не сильно помогло. Когда девушка нерешительно разжала перемотанные тряпками — чтоб не запачкать чистое белье — ладони, я убрала тряпицы и увидела мокнущие язвы и желтоватые корочки.
Воспаление шло полным ходом.
— Щёлок был какой? — спросила я, уже роясь в своей сумке.
— Обычный, из золы... Но я, госпожа, старалась! Вода холодная, плохо пятна отходят, вот я и добавила лишку... — Голос ее дрогнул. Лгать девчонка явно не умела.
— Ты хорошо все отстирала? — меж тем вроде бы мимоходом поинтересовалась у служанки.
— Кажется, да... — неуверенно отозвалась Козетта, оскорбляя этой ложью саму мою ведьмину суть. Ну, кто так врет-то⁈ Хоть садись и учи ее правильно обманывать наперед лечения.
— И сейчас говоришь честно-честно? — провокационно уточнила я.
— Нет, — выпалила девушка и тут же прижала пальцы к губам, испугавшись сказанной правды.
Ну, еще бы прачке ее не сказать, когда ведьма наслала на нее проклятие. Коротенькое — уже через пару ударов колокола пройдет. Но пока соврать Козетта не сможет. Ради ее же блага.
Потому что пакостить в этом замке может только ведьма. И конкурентов не потерпит. А тот, кто сотворил с руками девчонки такое, определенно та еще сволочь.
Ливануть столько щелочи, чтоб руки разъело, — это нужно, чтобы полтаза едкой дряни в воде было.
— А кто тебе так помог-то? — без обиняков поинтересовалась я.
Губы молоденькой прачки задрожали, но... если ведьма хочет что-то узнать, ее и смерть не остановит. Чужая. Своя, правда, может задержать, но и то не факт...
Так что прачка сама не поняла, как начала говорить:
— Да это Марта, толстуха, что за мытье посуды отвечает... Дочку свою, Агнешку, на мое место прочит. Прачка-то одна в замок нужна. А тут тепло, сытно. Хозяин хорошо платит, хоть и говорят о нем разное, да и о здешних стенах тоже. Только, если на ночь не оставаться, ничего с тобой не случится... — как на духу выпалила Козетта.
По глазам прачки было видно, как она хочет замолчать, но не может... Да, с нами, девушками, такое порой случается. Причем безо всяких даже проклятий.
Я мысленно отметила себе имя «Марта». Это еще предстояло выяснить. Но вслух лишь сказала:
— Руки береги. А пока мажь вот этим. Я сейчас сама притирание на кожу нанесу и чистые бинты наложу. И не вздумай мочить до завтра. А с утра смой теплой водой без мыла и нанеси снова. Поняла?
— Поняла, госпожа, — закивала, как болванчик, Козетта.
Я же, отправив служанку работать, пошла ко второй болезной.
С Матильдой все было серьезнее. Ее, как я и велела, устроили в подсобке рядом с кухней, где было сухо и тепло. Женщина лежала на тюфяке, укрытая двумя одеялами, и дышала с таким хрипящим усилием, будто внутри у нее работали кузнечные меха с дырами. Лицо было землистым, губы с синевой. Я положила ладонь ей на лоб — начался жар.
— Что с ней? — тихо спросила я, пока Гретта, вызвавшаяся помочь, приносила таз с прохладной водой и тряпки.
— Лихоманку, похоже, подхватила... И не сегодня, — выдохнула я и обратилась к уже готовой вот-вот скатиться в горячку Матильде: — Давно недужишь?
— С... с прошлой луны, — прохрипела Матильда. — Думала, пройдет... По утру водицей холодной обольюсь — до вечера держусь. А вот сейчас, под одеялами разморило, видать... — не желая признавать, что едва жива, отозвалась поломойка.
Да уж... Одной мазью тут не обойтись! Захотелось от души дать Матильде... И второй шанс на жизнь, и по шее. Но по шее — больше. Вот вылечу — и обязательно исполню мечту!
А пока придется потратить силы, которых и так было в обрез: резерв едва успел восполниться на треть. Но смотреть, как человек сгорает заживо от воспаления легких, я не могла.
— Гретта, принеси меду и горчицы, если есть. И кипятку, — приказала горничной.
Пока служанка бегала, я положила ладонь на горячий, точно печка, лоб и сосредоточилась. Заклинания читать нельзя — все же поломойка была в сознании. Но и без слов можно было ей помочь. Так что призвала силу и пустила ее по больному телу, выжигая заразу в груди.
Та сопротивлялась, цеплялась за изможденное тело, но я была упорна. И, когда Гретта вернулась, непонятно стало, кто из нас вообще-то болен. Взопрели и дышали через раз и я, и Матильда. Только я виду не подавала.
А потом начала отпаивать тетку. Пила она медовую воду охотно, жадно, большими глотками. Против тряпиц, намазанных горчицей, правда, пробовала протестовать, но перед злой ведьмой даже каблуки не выкаблучиваются, а тихо у стеночки стоят, пытаясь слиться с паркетом. Так что у Матильды шансов и вовсе не было. Как и не выпить эликсира с вытяжкой из корней и сосновых почек, сильным, хоть и не волшебным отхаркивающим. Капнула в ложку, развела водой, поднесла к губам Матильды. Та, смирившись со своей участью, сглотнула.
Поняв, что больше пока ничем помочь не могу, я выдохнула и приказала Гретте:
— Ты с ней посиди. Через каждый удар колокола пои ее вот этим отваром. А водой теплой — без времени и без меры.
Горничная посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался немой вопрос: «Откуда вы все это знаете?» — но спросить не решилась, лишь кивнула.
Я же вышла в коридор, чувствуя приятную, хоть и изматывающую усталость от сделанного, и хотела направиться в свою комнату, но сначала решила заглянуть на кухню — может, есть чего перекусить, раз обед пропустила...
Вот только если искала я съестного, то нашла немой укор. И от кого бы? От повара. Тормунд негодовал. Нет. Не так. Он кипел. Булькал, как суп в кастрюле на самом жарком огне. И у басовитого вот-вот от пара было готово сорвать крышечку. Как же, его хозяин пропустил вчера ужин. Сегодня завтрак и... обед решил отложить. Да из-за кого! Из-за экономки, сказав, что поест вместе с ней.
Так что, думаю, не согласись я отправиться тотчас же в столовую, Тормунд бы немедля связал одну ведьму, и принес ее инквизитору с запеченным яблоком в зубах, и подал на стол. Безо всяких там костров и аутодафе. Потому что обожаемый хозяин голодный из-за вертихвостки...
Только самоубийцей повар не был и вслух этого не сказывал. Но он так громко думал...
Так что пришлось пойти в столовую. Тем более аппетит после колдовства у меня был такой, что я планировала заставить Тормунда пожалеть о своей продуктовой диктатуре: пусть я завтра не влезу даже в юбку с развязанными тесемками, но сегодня в меня влезет все!
Обеденная зала была уютной, с окнами на реку, за которой виднелся заснеженный лес.
На столе, накрытом на двоих, стояли простые, но аппетитно выглядящие тушеная дичь с кореньями, разносолы, теплый хлеб, сыр, печенные с творогом яблоки... Коронного блюда, в смысле лорда, среди этого всего великолепия не наблюдалось.
Вот как так-то! Даму пригласить на свидание... кхм... точнее, объедание. А самому не явиться⁈
Впрочем, Чонгук долго ждать (и умирать от голода — а то вот была бы потеха: инквизитор убил ведьму, организовав не сожжение, а утопление, причем добровольное и в слюне) себя не заставил.
Спустя каких-то три дюжины ударов сердца хозяин явил себя в столовой все в том же колете и штанах.