Старинное пианино

Похороны Катри Винтер состоялись через две недели, после того как экспертиза ДНК подтвердила, что останки принадлежат ей. Гроб был закрытым — то, что нашли в подвале, не подлежало опознанию. Церемония проходила на старом кладбище, у входа в церковь Святого Михаила. Пришло много людей: соседи, учителя, одноклассники, репортёры. Эльза и Томас Винтер не приехали — о них ничего не было слышно, и слухи разнились. Кто-то говорил, что они эмигрировали в Канаду, кто-то — что покончили с собой, не вынеся горя. Их место в первом ряду осталось пустым.

Матиас стоял в заднем ряду, в тени старой липы. На нём был чёрный костюм, который он надевал только на похороны, и в руке он сжимал маленький свёрток — ноты. Те самые, которые Катри играла на последнем концерте. Он хотел положить их в гроб, но гроб был закрыт, и священник не разрешил.

Служба шла своим чередом. Священник говорил о вечной жизни, о прощении, о том, что Господь принимает всех. Матиас слушал вполуха. Он смотрел на гроб, обитый белой тканью, и вспоминал, как Катри смеялась, как она водила пальцами по его ладони, выстукивая ритм, как однажды сказала: «Если я умру раньше тебя, приди на мои похороны и скажи что-нибудь красивое. Только не то, что говорят все. Скажи то, что знал только ты».

Когда церемония закончилась и люди начали расходиться, Матиас не двинулся с места. Он ждал, пока опустеет площадка. Остались только могильщики, священник и несколько старушек, которые всегда приходят на чужие похороны.

Матиас подошёл к гробу.

— Я хочу сказать несколько слов, — обратился он к священнику.

Тот кивнул и отошёл в сторону.

Матиас положил свёрток с нотами на крышку гроба и заговорил. Голос его был тихим, но в тишине кладбища слова разносились далеко.

— Я не принёс цветов. Ты их никогда не любила — говорила, что они вянут слишком быстро, а музыка остаётся. Я хотел принести ноты, но так и не решился, потому что знаю: та мелодия, которую ты искала, не записана ни в одном сборнике.

Он помолчал, сжал пальцы, чтобы не дрожать.

— Катри… ты была единственной, кто слышал что-то за пределами нотного стана. Я же всегда слушал только тебя. Помнишь, как мы сидели на заднем дворе, и ты пела мне ту странную песню про лилии? Я тогда не понял, о чём она. Теперь понимаю. Ты пела о том, что боишься исчезнуть. А я смеялся и говорил, что ты всегда будешь здесь.

Он перевёл дыхание.

— Я не знаю, где ты сейчас. Может, ты просто ушла туда, куда нас не зовут. Может, этот чёртов инструмент забрал тебя за какую-то ноту, которую мы не в силах сыграть. Я искал правду десять лет. И знаешь, что я понял? Правда не делает больно. Больно от того, что я не смог тебя уберечь. Я обещал, что всегда буду рядом, а когда ты звала на помощь, я не услышал. Вернее, услышал, но не понял.

Он замолчал, глядя на белый гроб. Ветер шевелил ленты на венках.

— Я не стану больше искать, Катри. Не потому, что сдался. А потому, что боюсь найти не тебя, а ответ, который меня уничтожит. Я хочу запомнить тебя не той, кто лежит здесь, а той, кто смеялась, когда мы играли в догонялки, и той, кто говорила, что музыка — это единственное, что не умирает.

Он коснулся пальцами края гроба, медленно провёл по дереву и убрал руку.

— Прощай, Катри. Если ты слышишь — сыграй что-нибудь, чтобы я знал, что там, где ты теперь, есть музыка. Только пусть это будет не та, что из твоего пианино. Пусть это будет та, которую ты пела мне на заднем дворе, когда мы были детьми. Помнишь? «Лилии цветут в ночи, пальцы тянутся к свече…» Я запомнил каждое слово.

Он отошёл на шаг, потом ещё на один. Повернулся и пошёл к выходу с кладбища. Никто не окликнул его. Старушки смотрели вслед, священник молчал, могильщики опустили глаза.

Матиас вышел за ограду, сел в свой старый автомобиль и долго сидел, глядя на кладбищенские ворота. Потом завёл мотор и уехал.

Больше он никогда не возвращался на могилу Катри. Но каждую осень, в день её исчезновения, он садился за пианино — другое, обычное, которое купил себе много лет назад — и играл мелодию, которую она когда-то напела ему. «Лилии цветут в ночи». Пальцы его никогда не синели, и сны не приходили. Только тишина и память.