Старинное пианино

В городе было два человека, которые знали о старинном фортепиано больше, чем следовало. Их звали Эрна и Грета Штайнер, сёстры-близнецы, которым перевалило за семьдесят. Они жили на окраине, в маленьком домике с палисадником, где всегда цвели бархатцы, и каждую пятницу смотрели местные новости. Именно по телевизору они впервые увидели репортаж о пропаже Катри. Короткий сюжет, полторы минуты: «Шестнадцатилетняя Катарина Винтер пропала без вести, полиция просит откликнуться свидетелей». На экране мелькнула фотография — улыбающаяся девочка с длинными светлыми волосами.

— Посмотри, — сказала Эрна, поправляя очки. — Она похожа на ту, из нашей церкви? Нет, не та.

— Не та, — согласилась Грета. — Но история странная. Говорят, у неё было старинное пианино. Из усадьбы фон Эберштайнов.

Эрна вздрогнула. Фамилия графа что-то задела в её памяти.

— Ты помнишь, мама рассказывала? — спросила она. — Про то, как в молодости работала в той усадьбе. Она говорила, что там была музыкальная комната, и оттуда по ночам доносились звуки, хотя внутри никого не было.

— Мама много чего рассказывала, — отмахнулась Грета, но в её голосе не было уверенности.

С тех пор сёстры стали следить за историей. Они вырезали заметки из газет, записывали даты пропаж. Когда пропала Лена Фогель, Эрна нашла в архиве старую фотографию усадьбы и показала Грете.

— Смотри. Вон то окно, на втором этаже, — там стояло пианино. Мама говорила, что его привезли из Вены в восьмидесятых годах девятнадцатого века. И что после смерти графа его никто не трогал.

— Ты думаешь, это то же самое?

— Я думаю, что совпадений слишком много.

Сёстры не были суеверными, но они были старыми. А старость — это время, когда начинаешь верить в то, что раньше казалось сказками. Каждый вечер, после выпуска новостей, они садились на кухне, заваривали липовый чай и обсуждали.

— Сегодня опять показывали тот дом, — сказала как-то Грета. — Говорят, его скоро снесут. И пианино уничтожат.

— Хорошо бы, — вздохнула Эрна. — Может, тогда всё прекратится.

— А если нет? — Грета посмотрела на сестру. — Если оно уже забрало их, и теперь ищет новых?

Эрна не ответила. Она налила чай, добавила мёд и долго смотрела в окно, за которым темнел осенний сад.

— Знаешь, — сказала она наконец, — я иногда ночью слышу музыку. Из ниоткуда. Как будто кто-то играет далеко-далеко. И пальцы у меня тогда холодеют.

Грета хотела сказать, что это ветер, или воображение, или возраст, но не сказала. Потому что у неё самой кончики пальцев иногда синели по ночам, и она просыпалась с мыслью, что её кто-то зовёт.

Они не говорили об этом вслух. Но каждую пятницу после новостей они зажигали свечу, ставили на подоконник и шептали молитву. Не для себя — для тех, кто пропал, и для тех, кто ещё может пропасть.

Когда дом на Кипарисовой снесли, сёстры выдохнули с облегчением. По телевизору показывали экскаваторы, груды щебня, и репортёр говорил, что «на месте старого аварийного жилья начнётся строительство нового комплекса». Ни слова о пианино. Ни слова о пропавших.

— Слава богу, — прошептала Грета.

— Слава богу, — повторила Эрна, но в её голосе не было уверенности. Она знала, что некоторые вещи не исчезают вместе с домом. Они ждут.

Через год, когда на месте котлована нашли останки, сёстры не удивились. Эрна только сказала:

— Я же говорила.

— Что теперь будет? — спросила Грета.

— Теперь? — Эрна пожала плечами. — Теперь это станет легендой. Её будут рассказывать детям, чтобы те не играли на чужих пианино. А потом забудут. Но мы не забудем.

Они не забыли. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, сёстры Штайнер выключали свет, зажигали свечу и слушали тишину. Иногда, если ветер дул с той стороны, до них доносились отголоски мелодии — далёкой, печальной, похожей на плач. Тогда они крестились и шептали: «Упокой, Господи, души усопших». И верили, что где-то там, в темноте, девочка с синими пальцами наконец нашла покой.

Но это была только вера.