Старинное пианино

Йонас Бергер не верил в легенды. Тридцатилетний пианист, не сумевший пробиться в большой мир, он снимал дешёвые квартиры по всему городу, и дом на Кипарисовой был для него просто очередной строкой в объявлении: «Срочно сдам, низкая цена, требуется только оплата за свет». Риэлтор, нервная женщина с дрожащими руками, предупредила его: «Там, говорят, пропадала девушка. Но это всё слухи. Если хотите — смотрите сами».

Йонас хотел. Квартира оказалась просторной, с высокими потолками, и в ней стояло пианино. Старое, расписанное золотыми лилиями.

Он открыл крышку, нажал клавишу — звук был чистым, глубоким. «Надо же, — подумал он, — инструмент, достойный концертного зала. И никто не берёт?»

Он въехал на следующий день. Первую ночь спал плохо — казалось, что в доме кто-то ходит. Но Йонас списал это на скрип половиц и старые трубы. На вторую ночь он сел играть. Пианино отзывалось на каждое его прикосновение, звучало так, как он хотел, и даже лучше. Он играл до утра, забыв про сон, а когда рассвело, почувствовал, что кончики пальцев левой руки онемели. Посмотрел — они были синими.

— Обморозил, что ли? — пробормотал он и растёр их.

На третью ночь ему приснился сон. Он стоял в тёмной комнате, и кто-то играл на пианино, но не он. Руки были его, но двигались сами, и музыка была страшной, диссонирующей, полной боли. Он проснулся с криком и обнаружил, что сидит за пианино. Пальцы лежали на клавишах, и они были чёрными, от самых кончиков до середины фаланг.

— Это уже не смешно, — сказал он себе и попытался встать, но не смог. Руки прилипли к клавишам, словно приклеенные.

Он рванулся, оторвал их с болью, упал на пол и лежал, глядя в потолок, пока не рассвело. Утром он позвонил риэлтору и сказал, что съезжает. Она предложила вернуть задаток, но Йонас отказался. Он собрал вещи за час и ушёл, даже не оглянувшись.

Но через три дня его нашли мёртвым в новой квартире. Врачи сказали: сердечный приступ. Но когда его тело увозили, санитар заметил, что кончики пальцев покойного были неестественно синими. Он не придал этому значения — мало ли что бывает при остановке сердца.

Через два месяца в дом на Кипарисовой въехала Лена Фогель. Студентка консерватории, двадцать лет, амбициозная и уверенная в себе. Она слышала историю о пропавшей девушке, но считала её выдумкой соседей.

— Пианино как пианино, — сказала она подруге по телефону, сидя в гостиной. — Старое, но звучит божественно. Я тут такие пассажи выучила за вечер! Преподаватель обалдеет.

Подруга посоветовала быть осторожнее, но Лена только рассмеялась.

— Не начинай. Тоже мне, мистика. Если бы пианино убивало, его бы давно уничтожили.

Она играла каждый день. С каждым днём ей казалось, что пальцы движутся быстрее, техника становится безупречной, а музыка — глубже. Она перестала замечать, что синева на руках расползается всё выше, что ночью ей снятся кошмары, а днём она слышит шёпот, которого нет.

Через неделю она пропала. Исчезла так же, как Катри: утром не вышла к завтраку, комната пуста, окно открыто. Пианино стояло на месте, но на клавишах, если присмотреться, виднелись крошечные капли крови. Никто не обратил на них внимания.

Полиция обыскала дом, но ничего не нашла. Дело закрыли, дом снова опустел. На этот раз надолго.

Герберт Кляйн, тот самый антиквар, узнав о пропаже Лены, решил сам осмотреть инструмент. Он приехал через три месяца после её исчезновения, открыл дверь своим ключом (дом всё ещё принадлежал риэлторской фирме) и подошёл к пианино. Оно было покрыто пылью, но выглядело нетронутым. Герберт открыл крышку, заглянул внутрь и увидел то, от чего у него похолодело внутри. Под струнами, в глубине корпуса, что-то блестело. Он просунул руку, достал — это была заколка для волос. Простая, серебряная, с одним маленьким камушком. Он узнал её. Такие носили студентки консерватории.

Герберт выпрямился, вытер руки о штаны и вышел из дома. Он сел в машину, закурил (хотя бросил десять лет назад) и долго сидел, глядя на фасад. Потом достал телефон и позвонил в городскую управу.

— Послушайте, — сказал он, — этот дом нужно снести. И пианино уничтожить. Я не шучу. Это не антиквариат, это… это не знаю что, но оно опасно.

В управе выслушали вежливо, но ничего не сделали. Дом числился в частной собственности, и, пока владельцы не дадут согласия, снести его было нельзя. А владельцы — дальние родственники Винтеров — жили за границей и не отвечали на письма.

Герберт не выдержал. Он решил взять дело в свои руки. Через неделю он приехал снова, с набором инструментов, чтобы разобрать пианино и вывезти его по частям. Он зашёл в гостиную, поставил ящик с инструментом, открыл крышку и начал откручивать верхнюю панель.

Он работал около часа, и всё это время в доме было тихо. Слишком тихо. Даже звуков с улицы не доносилось. Герберт начал чувствовать странное беспокойство, но не остановился. Когда панель была снята, он заглянул внутрь и замер. В механизме, между молоточками и струнами, что-то было. Что-то тёмное, влажное, похожее на ткань. Он потянулся, чтобы достать, и в этот момент пианино само собой издало звук. Один. Громкий, как выстрел.

Герберт отшатнулся, ударился головой о косяк и потерял сознание.

Очнулся он уже на улице. Его нашёл почтальон, который увидел открытую дверь и заглянул внутрь. Герберт лежал на полу в гостиной, рядом валялся его ящик с инструментами. Пианино стояло закрытое, будто никто к нему не прикасался.

— Вы в порядке? — спросил почтальон.

— Да… да, — пробормотал Герберт, поднимаясь. — Я, наверное, поскользнулся.

Он вышел, сел в машину и уехал. Больше он никогда не приближался к этому дому. А через полгода, когда его не стало (сказали, сердце, но в морге заметили странную синеву на пальцах), в доме поселился новый человек — настройщик, которого наняла риэлторская фирма, чтобы оценить состояние инструмента перед продажей. Его звали Курт Вебер. Он пропал на четвёртый день.

К тому моменту город уже знал. Истории пересказывали в очередях, в кафе, в школьных коридорах. Дом на Кипарисовой получил дурную славу, и даже бомжи обходили его стороной. Риэлторская фирма, наконец, смогла связаться с владельцами, и те, ничего не объясняя, подписали бумаги на снос.

Экскаваторы приехали на рассвете.