Старинное пианино

Матиас не спал ночами. Он лежал в своей комнате, смотрел в потолок и слушал тишину. Иногда, когда ветер дул с той стороны, до него доносились обрывки мелодий — странных, не похожих ни на что, что играла Катри раньше. В них было что-то древнее, зовущее, и Матиас ловил себя на том, что ему хочется встать и пойти к ней, просто сесть рядом и слушать, даже если его пальцы сами начинают неметь.

Он боролся с этим желанием. Натягивал одеяло до подбородка, включал музыку в наушниках, но мелодия всё равно пробивалась сквозь шум, словно росла у него в голове.

Однажды он не выдержал. Ночью, в три часа, он оделся и вышел из дома. Улица была пуста, фонари мигали, бросая жёлтые пятна на мокрый асфальт. Дом Винтеров стоял тёмный, только в гостиной горел слабый свет. Матиас замер у окна.

Катри сидела за пианино. Она была в белом платье — том самом, которое надевала на выпускной музыкальной школы.

Волосы распущены, лицо бледное, глаза закрыты. Она играла, но звука не было. Только её руки двигались по клавишам, и от каждого движения в воздухе расходились едва заметные волны, как рябь на воде.

Матиас постучал в окно. Катри не отреагировала. Он постучал сильнее, потом попробовал дверь — она была не заперта. В прихожей пахло чем-то сладким, тяжёлым, и Матиас почувствовал, как у него закружилась голова. Он прошёл в гостиную.

— Катри.

Она не обернулась. Руки продолжали двигаться.

— Катри, перестань. Ты меня слышишь?

Он коснулся её плеча. Она была ледяной. И в тот же миг музыка взорвалась — громкая, диссонирующая, полная боли и ярости. Катри распахнула глаза, и в них не было ничего, кроме тьмы. Матиас отшатнулся, ударился спиной о косяк, а она вдруг остановилась, посмотрела на него и улыбнулась.

— Ты пришёл, — сказала она своим голосом, но с другой интонацией. — Я знала, что ты придёшь. Ты всегда приходишь, когда я зову.

— Я… я слышал музыку, — выдавил Матиас. — У меня в голове. Это ты?

— Не я. Он. Пианино. Оно говорит со мной. И теперь оно говорит с тобой.

Она встала, подошла к нему, взяла его руки в свои. Её пальцы были синими, холодными, но когда они коснулись его ладоней, Матиас почувствовал тепло. И страх.

— Катри, мне страшно. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Пожалуйста, перестань играть на нём. Хотя бы на время.

— Не могу, — прошептала она. — Оно не отпустит. Ты не понимаешь. Оно даёт мне то, чего я никогда не имела. Силу. Голос. Вечность.

— Что значит «вечность»?

Она не ответила. Отпустила его руки, вернулась к пианино, села и начала играть тихую, печальную мелодию. Матиас стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как что-то внутри него ломается.

— Я завтра приду, — сказал он. — Днём. И мы поговорим. Настоящие мы, а не те, кто под музыку.

Она не обернулась. Он вышел, стараясь не смотреть на золотые лилии, которые теперь, казалось, светились в темноте собственным, нехорошим светом.

Дома он долго сидел на кухне, пил воду стакан за стаканом, но не мог унять дрожь. Потом посмотрел на свои руки. Кончики пальцев слегка посинели.

На следующее утро он пошёл к Винтерам, но Катри уже ушла в школу. Эльза была встревожена, но пыталась держаться.

— Она вчера опять кричала ночью, — сказала мать, наливая Матиасу чай. — Я хотела пойти к ней, но дверь была заперта изнутри. А утром она вышла как ни в чём не бывало. Сказала, что ей снился хороший сон.

— Какой?

— Не сказала. Только улыбалась. Странно так… не по-детски.

Матиас допил чай и пошёл в школу. Катри он встретил на перемене. Она сидела на подоконнике, смотрела в окно и напевала что-то себе под нос.

— Привет, — сказал он, садясь рядом.

— Привет.

— Как ты?

— Хорошо. А ты?

— Я ночью к тебе приходил.

Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло удивление, потом испуг, потом снова спокойствие.

— Правда? Я не помню. Я, наверное, спала.

— Ты не спала. Ты играла. Без звука. И разговаривала со мной. Про пианино, про вечность.

Катри побледнела.

— Я… я ничего этого не помню. Матиас, что со мной происходит?

— Я не знаю. Но я боюсь. Твои родители тоже боятся. Может, нам стоит кому-то рассказать?

— Кому? — она почти крикнула. — Врачам? Полиции? «Здравствуйте, моя дочь играет на пианино, которое ей снится»? Надо мной будут смеяться.

— А если это опасно?

— Ничего не опасного. Я просто… устала. Может, мне правда нужно отдохнуть. Я перестану играть. На неделю. Посмотрим, что будет.

Она говорила это, но Матиас видел, как её пальцы дрожат. И синева на них стала темнее.

В тот вечер она не села за пианино. Ужинала с родителями, смотрела телевизор, легла спать в десять. Эльза вздохнула с облегчением. Томас тоже повеселел, даже пошутил, что, может, всё обойдётся.

Но в три часа ночи Матиас снова проснулся от музыки в голове. Он закрыл уши подушкой, но мелодия была внутри, она росла, заполняла сознание, и он понял: Катри играет. Он вскочил, выбежал на улицу босиком, в пижаме, и побежал к её дому.

Окно гостиной светилось. Он заглянул внутрь. Катри сидела за пианино, но на этот раз она не играла.

Она сидела неподвижно, положив руки на клавиши, и смотрела прямо перед собой. А напротив неё, в кресле, сидел кто-то ещё. Матиас не мог разглядеть лица — оно было в тени, — но почувствовал, как кровь стынет в жилах. Фигура была высокая, тонкая, с длинными руками, которые лежали на подлокотниках, словно пауки.

Матиас хотел закричать, но голос пропал. Он только смотрел, как фигура медленно поворачивает голову в его сторону. Лица всё ещё не было видно, но он понял: оно улыбается.

Он отступил от окна, споткнулся о велосипед, упал и, не вставая, пополз к дому. Музыка в голове смолкла. Тишина была такой густой, что звенела в ушах.

Утром он пришёл к Винтерам. Дверь открыла Эльза. Она была бледнее обычного.

— Катри дома? — спросил Матиас.

— Нет. Она… она ушла. Рано утром. Сказала, что хочет погулять перед школой.

— А пианино? Она играла ночью?

Эльза посмотрела на него с недоумением.

— Нет. Мы заперли гостиную. Ключ у меня.

Она достала из кармана ключ. Матиас посмотрел на него, потом на дверь гостиной. Она была заперта. Но он-то знал, что видел ночью.

— Можно мне зайти? — попросил он.

Эльза пожала плечами и открыла дверь. В гостиной было тихо. Пианино стояло на месте, крышка закрыта. Матиас подошёл, провёл пальцем по пыли — всё было нетронуто. Только в кресле, где ночью сидела фигура, подушка была смята, будто кто-то только что встал.

— Кто-то сидел здесь, — сказал он.

— Никто не сидел, — ответила Эльза. — Мы никого не пускали.

Матиас хотел возразить, но оглянулся. На полу, возле кресла, лежала тонкая белая ленточка. Такая, какую Катри иногда вплетала в волосы. Он поднял её, сунул в карман и ничего не сказал.

Катри не пришла в школу в тот день. И на следующий тоже. А через три дня, когда полиция начала прочёсывать окрестности, Эльза зашла в её комнату и обнаружила, что праздничное платье, то самое, белое, исчезло из шкафа.