Старинное пианино

Первые две недели инструмент казался просто красивой, хоть и капризной игрушкой. Катри просыпалась раньше всех, чтобы позаниматься до школы, а вечером садилась за него снова, отказываясь от прогулок с Матиасом. Ей казалось, что она наконец-то нашла голос, который искала всю жизнь. Пианино откликалось на каждое прикосновение, звучало так, как она хотела, и даже больше — иногда казалось, что оно предвосхищает её желания, подсказывая следующую ноту раньше, чем пальцы успевали до неё дотянуться.

Матиас ревновал, но виду не подавал. Он приходил после школы, садился в кресло и листал учебники, пока Катри играла. Ему нравилось смотреть на её руки — длинные, гибкие пальцы, которые порхали над клавишами, как бабочки. Иногда она поднимала глаза и улыбалась ему, и тогда он забывал про все обиды.

— Сыграй что-нибудь весёлое, — просил он.

— Весёлое не получается, — отвечала Катри, не останавливаясь. — Это пианино любит грустное. Или злое. Я не знаю, как объяснить. Когда я играю на нём, мне кажется, что я рассказываю чью-то историю. Не свою. Чью-то очень старую и очень тёмную.

— Может, оно стоит того, чтобы его продать? — осторожно спросил Матиас.

Катри резко обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то, чего он раньше не видел — страх пополам с одержимостью.

— Нет. Оно моё.

Она отвернулась и снова начала играть. Мелодия была медленной, тягучей, похожей на погружение в холодную воду.

На третьей неделе Эльза заметила, что дочь стала бледной. Круги под глазами, потерянный взгляд, и вечный холод в комнате, даже когда батареи работали на полную. Катри жаловалась, что ей снятся странные сны, но никогда не рассказывала какие. Только однажды, проснувшись в три часа ночи от её крика, Эльза вбежала в спальню и застала дочь сидящей на кровати с широко открытыми глазами.

— Катри, что случилось?

— Там была комната, — прошептала девочка. — Тёмная комната. И кто-то играл. Не я. Кто-то другой. Но пальцы были мои.

Эльза обняла её, но Катри была холодной, как лёд.

— Это просто кошмар, милая. Тебе нужно меньше заниматься, ты переутомляешься.

— Мам, я не хочу меньше заниматься. Я должна понять, что он хочет.

— Кто — он?

Катри не ответила. Она легла, отвернулась к стене и вскоре уснула. Но Эльза в ту ночь не сомкнула глаз. Она сидела на кухне, пила ромашковый чай и смотрела на закрытую дверь гостиной, за которой стояло пианино. Впервые ей захотелось, чтобы его никогда не привозили.

А на четвёртой неделе появились синие пальцы.

Сначала Катри подумала, что просто ударилась. Но кончики указательного и среднего пальцев на правой руке стали холодными и приобрели неестественный фиолетовый оттенок. Она попыталась спрятать их от родителей, но на уроке музыки учительница заметила и заставила показать медсестре. Эльза, узнав, повела дочь к врачу. Тот развёл руками: кровообращение в норме, анализы хорошие, возможно, лёгкое обморожение или аллергия на что-то. Но Катри не выходила на мороз без перчаток, и аллергии у неё никогда не было.

— Это из-за пианино, — сказал Матиас, когда они встретились в парке. — Послушай, Катри, я не шучу. С тобой что-то происходит с тех пор, как оно появилось.

— Ты просто не понимаешь, — ответила она, пряча руки в карманы куртки. — Это пианино особенное. Оно… выбирает. Я чувствую. Оно выбрало меня.

— Выбрало для чего?

Она посмотрела на него долгим, странным взглядом.

— Я пока не знаю. Но узнаю.

Матиас хотел возразить, но не нашёл слов. Он только взял её за руку — ту, что была здоровой, и сжал. Она не отняла.

В последующие дни синева расползлась на все пальцы обеих рук. Катри носила перчатки даже дома, но играть не переставала. Родители пытались уговорить её сделать перерыв, но она либо молчала, либо кричала, что они ничего не понимают. Однажды Томас попробовал запереть гостиную, но Катри нашла ключ и всю ночь играла при свете луны, забыв про сон.

Сны стали страшнее. Она просыпалась с криком, но никогда не помнила, что ей снилось. Только ощущение чужого присутствия, тяжёлого взгляда из темноты, и запах — сладковатый, приторный, как от старых лилий. Эльза хотела вызвать священника, но Томас отговорил: «Что люди подумают? Ребёнок просто переутомился, дадим ей отдохнуть».

Но Катри не отдыхала. Она играла всё больше, и музыка становилась всё мрачнее. Соседка снизу однажды поднялась и попросила «прекратить эти похоронные марши в три часа ночи». Томас извинился, но когда зашёл в гостиную, Катри сидела за пианино в ночной рубашке, босая, с закрытыми глазами, и её пальцы двигались по клавишам, но звука не было.

— Ты играешь без звука? — спросил он.

Она открыла глаза, и Томас отшатнулся. В них не было зрачков — только белизна и синева вокруг.

— Я слышу, — сказала она чужим голосом. — Он играет для меня.

А потом моргнула, и глаза стали обычными.

— Папа? Что ты здесь делаешь?

Он ничего не ответил. Он только посмотрел на пианино, на золотые лилии, которые мерцали в темноте, и впервые подумал: что же я принёс в этот дом?