Старинное пианино

Катри Винтер родилась в этом городе, в родильном доме на улице Шиллера, под аккомпанемент февральской вьюги. Мать, Эльза, потом часто шутила, что дочь закричала ровно в тот момент, когда по радио заиграли «Лунную сонату», и с тех пор замолкала только под музыку. Первые три года жизни Катри была тихим, даже слишком тихим ребёнком — если не считать её тяги к звукам. Она могла часами сидеть у соседского пианино, которое та разрешала «мучить» за шоколадку, и подбирать одной рукой незамысловатые мотивы. Никто не учил её нотам, но пальцы сами находили нужные клавиши, словно помнили что-то, чего не помнила сама Катри.

Матиас Кёлер появился в её жизни, когда им обоим было по шесть лет. Он жил через два дома и пришёл во двор с игрушечным грузовиком и серьёзным выражением лица, которое делало его похожим на маленького старичка. Катри в тот момент сидела на лавочке с книжкой, но читала не глазами — она напевала себе под нос мелодию, которую сочинила минуту назад.

— Ты что поёшь? — спросил Матиас, поставив грузовик на песок.

— Свою музыку, — ответила она, даже не подняв головы.

— А можно послушать?

— Если тихо.

Он сел рядом и слушал, как она мурлычет что-то невесомое, похожее на ветер в проводах. С тех пор они стали неразлучны. Матиас был её единственным слушателем, которому она доверяла свои первые настоящие композиции. Он не разбирался в музыке, не мог отличить мажор от минора, но всегда говорил: «Это красиво». И для Катри этого было достаточно.

В двенадцать лет она уже играла так, что учительница в музыкальной школе вздыхала с облегчением, когда Катри садилась за инструмент: «Эта девочка чувствует клавиши как свои пальцы. Такое не учат, это дар». Родители гордились, но с каждым годом всё острее чувствовали, что старенькое пианино «Вероника», доставшееся от бабушки, уже не подходит их дочери. Оно фальшивило, клавиши западали, а механика скрипела. Катри не жаловалась, но иногда, после занятий в школе, она подолгу стояла у витрины музыкального магазина, глядя на блестящие рояли, до которых её семье было далеко.

Томас Винтер, отец Катри, работал инженером на заводе, Эльза — медсестрой в городской больнице. Они не были бедны, но и лишних денег не водилось. Однако они копили. Каждый месяц откладывали часть зарплаты в конверт, подписанный «Для Катри».

Шли годы, конверт толстел, но сумма всё равно не дотягивала до цены нового инструмента. Тогда Томас начал присматриваться к старым пианино — тем, что продают на аукционах, в антикварных лавках, в домах, которые готовятся к сносу.

Ему позвонили весной, когда Катри было пятнадцать с половиной. Звонил знакомый оценщик из антикварного салона: «Томас, есть кое-что. Усадьба графа фон Эберштайна, знаешь такую? В двух часах езды отсюда. Её выкупили под снос, но внутри осталось много старого хлама. Хозяева разрешили забрать то, что представляет ценность, пока не приехали бульдозеры. Я там был, видел пианино. Не новое, но, боже мой, какая работа! Ручная роспись, дерево редкое. Если хочешь — приезжай, посмотришь».

Томас поехал на следующий же день. Усадьба встретила его запахом сырости и запустения. Штукатурка осыпалась, полы прогнили, но когда он вошёл в бальную залу и увидел инструмент в углу, у него перехватило дыхание. Пианино стояло на трёх ножках, покрытое пылью и паутиной, но сквозь грязь проступала роспись: золотые лилии на чёрном лаке. Крышка была приоткрыта, и внутри виднелись клавиши из слоновой кости, пожелтевшие от времени, но целые. Томас осторожно нажал одну. Звук был чистым, глубоким, словно инструмент только что настроили.

— Сколько? — спросил он у оценщика.

— Да забирай даром, если вывезешь. Тут через три дня снос, всё пойдёт под ковш.

Томас нанял грузчиков, и к вечеру пианино стояло в гостиной их дома. Эльза ахнула, увидев его, но тут же начала вытирать пыль, приговаривая: «Томас, это же антиквариат! Ему место в музее!» А Катри тогда была в школе. Когда она вернулась и открыла дверь, то замерла на пороге.

— Это… мне? — прошептала она.

— К твоему шестнадцатилетию, — сказал отец. — Но мы не утерпели. Хотели, чтобы ты привыкла.

Она подошла к пианино медленно, как к живому существу. Пальцы сами потянулись к клавишам. Первый аккорд разлился по комнате, и всем показалось, что в доме стало теплее. Катри играла до самого вечера, перебирая от Баха до своих собственных импровизаций. А когда стемнело, Матиас, который всё это время сидел на крыльце и слушал, сказал: «Это лучшая музыка, которую я слышал».

— Она теперь моя, — ответила Катри, и глаза её блестели.

Она ещё не знала, что это пианино скоро начнёт играть с ней.