Part 25 Старая баллада. Продолжение.
— Шейна, — голос прозвучал хрипло, глухо, точно из-под тяжёлой каменной плиты, холодный, как дыхание мертвеца.
Сердце принцессы сжалось. Имя повторилось снова — медленно, с тяжёлой расстановкой. Шейна, не веря себе, медленно открыла глаза. Трёхцветный огонёк ослепил её, а когда слёзы и пятна света рассеялись, она увидела его.
— Эйрион! Что с тобой? — голос Шейны дрогнул, и она рванула к нему.
Юноша опирался на стену, словно та была единственным, что держало его. Его тело осело, медленно сползло вниз, по тёплым камням. Шейна вцепилась в манишку его туники, дёргая, зовя, почти кричала его имя. Ответа не было — только закрытые веки и слабое, едва уловимое дыхание.
— Эйрион... — прошептала она с жалостью, опуская его голову себе на коленки. Дрожащими пальцами она коснулась волос, провела по ним, убирая со лба спутанные пряди, снова и снова.
«Раньше они лежали мягкими волнами... Теперь — тугие кудри, короткие, чужие... не твои... Эйрион...»
Свет от огонька косо падал на лицо юноши, окрашиваю кожу в тёмно-бордовый, почти неживой тон. По всему лицу и шее вилась тончайшая паутина ярко-красных прожилок, которые медленно гасли. Шейна осторожно провела кончиками пальцев по одной из них. Прожилка вспыхнула желтоватым теплом, потемнела и растворилась, оставляя кожу прежней: белой, гладкой.
«Что же с тобой случилось?..» — не переставая, мысленно спрашивала она, и каждый раз вопрос отзывался болью в груди.
Лишь теперь она заметила сам огонёк, висящий в воздухе, — он мерцал рядом, тихий и живой. Шейна повернула голову и принялась разглядывать его с чистым любопытством.
«Откуда он у тебя? Что это такое?..»
Внутри сферы кружились искры — бордовые, алые, лиловые. Они плыли, переливались и танцевали неведомый ей танец.
«Как красиво....»
Вдруг сфера стала расти. Свет усилился, постепенно разливаясь по коридору.
«Интересно, почему ты стал больше?»
На миг всё стало лиловым, потом медленно вернулось к красному, а затем вновь распалось на три цвета.
«Он... разговаривает со мной?» — подумала Шейна и протянула руку. Огонёк отпрянул — резко, почти испуганно.
Она тихо рассмеялась.
«Какой пугливый... Забавный. Надо будет спросить, когда Эйрион очнётся».
Мягкое мерцание, ровное дыхание юноши, усталость и ласковые движения пальцев в его кудрях постепенно укутали её. Сон пришёл тихо, мягко обнял и унёс на своих крыльях.
Когда Шейна проснулась, она не знала, сколько времени они провели в этом каменном лабиринте. Время здесь теряло всякий смысл. Горло пересохло до боли, язык прилип к нёбу. Тошнота накатывала волнами от пережитого и от голода. Желудок сводило, и она прижала ладонь к животу. Ноги онемели, стали тяжёлыми, казались ей деревянными.
«Надо бы размяться...»
Осторожно она приподняла голову Эйриона — только ровное дыхание говорило, что он жив. Шейна стянула нижние юбки, свернула их в ком и подсунула под его затылок. Ноги дрожали, икры до сводило судорогой. Уперевшись в стену, она медленно разминала мышцы, превозмогая боль.
Эйрион шевельнулся.
— Надо уходить... — прошептал он.
Шейна замерла. Голос прозвучал так тихо и хрипло, что она решила, что ей послышалось. Или это её собственные мысли играли с ней? Она медленно опустила и приподняла его голову, боясь спугнуть эту иллюзию.
— Эйрион? — спросила она, затаив дыхание.
Он не ответил, но веки дрогнули, а пальцы слабо сжались на её запястье. Как только это до неё дошло, Шейна вздрогнула от внезапной радости, которая вспыхнула в её груди. Этот восторг был таким сильным, что она позабыла об усталости, о тошноте, о боли, пронизывающей её тело. Со слезами на глазах она припала к юноше, желая обнять его, прижать к себе.
— Эйрион! Ты проснулся! — с радостью воскликнула Шейна, трепетно покрывая его лицо горячими поцелуями.
Юноша слегка отстранил девушку и внимательно оглядел туннель, не смотря на неё, затем перевёл взгляд на свою руку, покрытую чешуёй.
— Как думаешь, сколько времени мы уже здесь?
— Не знаю, но есть и пить очень хочется, — искренне ответила принцесса, пожав плечом и с тревогой смотря на него. — Эйрион, что же с тобой случилось?
Эйрион не ответил, только кивнул. Тихо, без лишних слов повторил:
— Надо уходить.
— Но ты же не в состоянии ходить! — возразила девушка. Её ладони легли на его щеки, обхватывая лицо. — Я уже тебе доверилась. Доверься теперь ты мне! Эйрион, отдохни!
Он поднял на девушку взгляд — в глазах была только тихая, тяжёлая, затаённая грусть, не ищущая ни ответа, ни облегчения.
— Ты разбит, обессилен. Отдохни, — нежно проговорила Шейна, ласково поглаживая его по щеке.
Но он всё смотрел и смотрел, медленно, внимательно скользя по её лицу, по её фигуре. От этого пристального взора ей стало неловко, и она невольно отстранилась.
— Надо уходить. Нет смысла сидеть здесь. Теперь я точно знаю, куда идти, — сухо произнёс юноша, поднимаясь и протягивая руку девушке, чтобы помочь подняться.
Они встали рядом в свете спасительного огонька. Эйрион пошёл первым, держа её за руку — так же крепко, как и прежде. Шейна шагала следом, чувствуя тепло его ладони, и думала только о том, что же могло произойти с её другом, почти позабыв об огоньке, который освещал их путь.
Огонёк плыл впереди чуть быстрее обычного, то вспыхивая ярче, то притухая, словно подгонял их или проверял, идут ли они следом. Один раз он опустился ниже и подплыл к Эйриону, коснулся его плеча лёгким движением и тут же отпрянул. Смотря на заигрывания огонька, Шейна невольно улыбнулась, но улыбка быстро угасла. Впереди их ждала неизвестность, а её друг молчал.
Вскоре они вышли к старой деревянной двери из почерневших, рассохшихся досок. Между неровными щелями пробивался яркий золотой свет узкими полосками, мерцающий сквозь пыль. Эйрион толкнул створку, она поскрипела на одной петле и отворилась. Резкий свет залил туннель.
Перед ними раскинулись каменные руины: густо обвитые плющом, зарослями вербены. Земля была усыпана фиалками, каждая из них устремила на вошедших свой синий взор. Яркое солнце било прямо в глаза и на миг полностью ослепило двух друзей. Шейна зажмурилась, потом проморгалась, привыкая к свету. Птицы щебетали громко и беззаботно, свежий морской ветер гулял в развалинах усадьбы, принося запах морской соли, нагретого камня и душистых цветов.
— Неужели мы выбрались? — прошептала она, и в голосе смешались восторг и внезапный страх: а что, если это только сон? Что, если сейчас всё погаснет, и она вновь окажется в этой кромешной тьме, в этой каменной темнице, где время потеряло всякий смысл?
Но ветер продолжал трепать её волосы, фиалки под ногами не исчезали, а Эйрион стоял рядом — печальный и молчаливый.
И только тогда она заметила, что из его одежды на нём осталась лишь туника из Мантариса и его плащ, в который он тщательно закутывался.
— А что с твоей одеждой случилось? — спросила девушка.
— Сгорела... Потом всё объясню, — буркнул Эйрион и повёл ошарашенную ответом Шейну прочь из этих прекрасных руин.
Они вышли на узкую улочку, петлявшую между плотно прижавшихся друг к другу построек. Путь привёл их к небольшой площади, в центре которой стояла таверна из светлого камня. Большие окна были разделены деревянной решеткой на аккуратные ромбы. Между камней пробивался тонкий мох, придавая зданию мягкое очарование старинной бастиды. Яркая крыша из железоствола была покрыта дранкой — плотной, почти оранжевой, с лёгким металлическим отливом под солнцем. От таверны тянуло тёплым, манящим ароматом жаренного мяса, свежей выпечки и цитрусов — запахом, который после долгого голода казался почти невыносимо соблазнительным.
Толпа на площади перед таверной росла с каждой минутой. Люди стекались со всех сторон, перебрасываясь короткими фразами, вытягивая шеи.
Шейна, привлечённая шумом и запахом жаренного мяса, потянула Эйриона за рукав.
— Пошли узнаем, что там. Заодно и поедим, — произнесла она тоном, не терпящим возражений.
Эйрион безразлично позволил себя увлечь. Принцесса на ходу пыталась пригладить и без того безнадёжно измятое и перепачканное грязью платье. Они протиснулись в самую гущу, оказавшись почти в центре.
Мальчишка лет пяти, с копной золотых кудряшек, пыхтя и краснея, подкатил к стенам таверны несколько пустых винных бочек. Вытирал пот рукавом драной рубахи, щёки пылали. Бочки, пропитанные винными парами, должны были послужить импровизированной сценой.
В первых рядах собрались девушки: они оживленно болтали, ворковали, как голубки, о чём-то своём, стыдливо поглядывая на пустующую импровизированную сцену. Их лица светились в предвкушении, а короткие юбки развевались на ветру. Дети, полные неуёмной энергии, подталкивали друг друга ближе к сцене с весёлым хохотом, и их глаза блестели от возбуждения, а маленькие ручки хватались за подолы родительских одежд. Старухи и старики стояли поодаль, опираясь на трости или прислоняясь к стенам домов, нарушая своё молчание лишь когда какой-нибудь мальчишка или девчонка толкнёт их своими острыми локтями.
Старый кузнец, шатаясь от выпитого, проталкивался сквозь толпу поближе к сцене, не ведая, зачем же он сюда пришёл. Его широкие плечи, закалённые годами работы у наковальни, раздвигали людей. Лицо кузнеца было багровым от хмеля, в глазах играло пьяное любопытство.
Из дверей таверны, под визг девушек, вывалился мужчина средних лет в сером потрёпанном плаще, подбитом медвежьим мехом по воротнику. Золотая вышивка на плаще давно потускнела, края обтрепались. Волосы были тщательно зачесаны в тугой хвост, на висках проступила седина, придавая ему вид бывалого, но всё ещё привлекательного весёлого бродяги. Он гордо, с высоко поднятым подбородком, прошёл к сцене, нарочно пнув мальчишку в спину. Ребёнок испуганно вскрикнул и юркнул в толпу, словно мышь. Трубадур одним сапогом встал на бочку, достал свой гитерн с потёртой декой, провёл плектром по струнам, извлекая пробный аккорд, который эхом разнёсся по площади.
— Честной народ! Девы и юноши, жёны и мужи! — пропел он, растягивая гласные, словно заигрывая с каждой слушательницей. — Послушайте песнь мою новую, от которой трепещут сердца!
— Трепещут, говоришь? — буркнул кузнец, опираясь на плечо соседа. — А чего ж тогда у нас на улице каждую вторую девку потрепал?
Толпа загудела. Девушки зацокали языками, выражая раздражение, а кто-то из мужчин весело рассмеялся.
Трубадур сверкнул глазами.
— Мои ночные бдения с пером и бумагой дорого обходятся, кузнец. Не то что твои — с бочками.
— Ага, — хмыкнул кузнец, — ночные бдения... Похожи на мои ночные излияния, только без вина.
Смех прокатился по толпе. Воздух наполнился напряжением: смесью восхищения и насмешки.
— Сгинь, пьяная образина! — рявкнул трубадур. Он коснулся струн гусиным пером, и музыка заиграла — простая, ненавязчивая, в такт которой он начал петь.
Вдруг из толпы вышел карлик в потёртом зелёном камзоле, переваливаясь с одной ноги на другую. Его одежда была украшена выцветшими вышивками и заплатками, а на голове красовалась потрёпанная шапочка со страусиным пером. Он запрыгнул на бочку с лёгкостью, неожиданной для его роста, и, поклонившись публике, прервал выступление певца. Толпа ахнула.
— А это ещё кто? — процедил трубадур, оглядывая незваного гостя сверху вниз. — Проваливай под мост, отродье Неведомого!
Карлик изящно сделал книксен и театрально развёл маленькие ручки, словно приглашая всех на свой спектакль.
— Нова ли мелодия, что поёт трубадур? — спросил он с лукавой улыбкой, обращаясь к толпе.
Кто-то из толпы крикнул карлику:
— Это же Нэн Санжэн!
Зрители в восторге стали ликовать в предвкушении зрелища — имя карлика было у всех на слуху.
— Нэн Санжэн! Давай! Растопчи этого павлина! — орали мужчины, недовольно посматривая на своих дочерей и невест, которые млели от трубадура.
Девушки зашипели на карлика, который внезапно появился как чёрт из табакерки, нарушая их романтические грёзы.
Трубадур, не зная, как реагировать, попытался толкнуть карлика с бочки своим инструментом, но маленький муж каждый раз уворачивался от всякого посягательства с грацией танцора. Пританцовывая, он обратился то ли к певцу, то ли больше к зрителям:
— Ох, как же ты изуродовал эту балладу, словно неумелый любовник, что оставляет женщину задыхаться от неудовлетворённости!
Толпа разразилась смехом, особенно голосисто хохотал пьяный кузнец, почти в такт мелодии, которую напевал трубадур до начала «спектакля». Голоса раздались из толпы:
— Откуда мелодия-то? — кричали из задних рядов. — Нэн Санжэн, ты знаешь?
Трубадур побагровел от ярости, сильно сжимая в руке свой инструмент, словно готовясь к драке.
— Я её сочинил! Моя она! Слышите? Моё!
Карлик с изяществом поклонился зрителям, останавливая вопросы жестом.
— Господин мой, ты взял старую балладу и вывернул её наизнанку. Сделал её такой вульгарной, такой пресной, как подзаборная брань. Лишил дыхания, грации. А теперь смеешь называть её своим шедевром?
— Брысь гнусный недомерок! Ползи обратно под мост!
Одна из отчаянных девушек выбежала вперед, пытаясь защитить трубадура от нападок карлика, опрометчиво крича:
— Я слышала её вчера ночью! Он пел её для меня! Это его мелодия! Клянусь! Я знаю, как он её сочинил!
Карлик повернулся к ней, чуть склонив голову.
— Ах, дитя моё... Влюблённое, глупое дитя. Он пел её тебе, а до тебя — твоей соседке напротив. А до соседки — твоей подруге. И всё ту же старую балладу из Валирии, что пели ещё при драконах. Только он её обглодал и обслюнявил.
Девушка вспыхнула, губы её задрожали.
— Лжёшь! Он... он сказал, что сочинил её ради меня! Что улучшил прежде, чем здесь петь!
Трубадур подхватил:
— Вот именно! Я её улучшил! Значит, моя! Кто ты такой, чтобы судить, карлик? Ты установил правила? Или кто?
— Улучшил, говоришь? — Нэн Санжэн усмехнулся. — Словно наш знаменитый продавец рыбы Джон, который продаёт тухлятину под видом свежей.
Из толпы послышался пищащий голос, по-видимому, Джона:
— У меня только свежая рыба!
Толпа разорвалась от смеха. Послышался свист, и полетели в трубадура предметы: от маленьких камней, до тухлой рыбы, которая со шлепком приземлилась на его голову, распространяя зловоние. Не вынеся позора, он захотел убежать, но тут-то выбежала хозяйка таверны — дородная женщина в чепчике, скрывающем каштановые пряди волос, мать той девушки. С криками и кулаками она набросилась на певца, колотя его по плечам, и обвиняя его в совершённом злодеянии.
— Ах ты, подлый певец! Дочь мою совратил, хлеб мой ел, спал под моим кровом! За моё добро ядом отплатил!
Толпа отступила, давая место потасовке, а смех и улюлюканье усилились.
— Колотите его, мамаша Нэн! Сильнее!
— Бейте по носу! Пусть кровью умоется!
Шейна, потеряв интерес к хаосу, шепнула своему другу:
— А это правда?
— Да, — тихо ответил он. — Это скверный перевод. Мелодия искажена, слова упрощены до вульгарности. Оригинал куда глубже.
— Напой её, — с интересом прошептала девушка, не обращая более внимания на других. Её глаза загорелись в предвкушении. Она вспомнила, как когда-то услышала его голос, и это воспоминание кольнуло её печалью. Казалось вновь, что между ними выросла невидимая преграда, разделяющая их миры.
Эйрион, хоть и шёпотом, начал напевать. Его бархатистый баритон заинтересовал окружающих людей: мягкий, как шёлк, но с глубиной, которая отзывалась в сердцах. Толпа обернулась, даже карлик и рассерженный трубадур, отмахивающийся от кулаков и внезапно появившейся сковороды хозяйки, замерли.
— Юноша, что напевает, подойдите и спойте нам! — крикнул карлик. — Ну же! Поддержите это сказочное создание с чудесным голосом!
Эйрион смутился, плотнее закутываясь в плащ, но Шейна решительно схватила его за руку и повела к сцене.
Карлик достал флейту из полированной кости — возможно, драконьей, как шептались в толпе, — и заиграл чистую, нежную мелодию, словно журчание ручейка. Эйрион, повременив секунду, начал петь:
Те безумные ночи, такие недолгие,
Где с тобою вдвоём я сгорал в полутьме.
Я к груди прижимал тебя, сердце тревожа,
И твой пульс ускорялся в любовной тоске.
Ты сияла звездой в глубине ночи чёрной.
Но долг рушит наш мир, безжалостный, верный...
Его голос то нежно вкрадывался, словно шелест ветра в листве, то набирал силу, вибрируя мощно и драматично, заполняя всю площадь.
Толпа затихла, завороженная: девушки забыли о трубадуре, мужчины кивали в такт, а кузнец на миг протрезвел. Баллада ожила в исполнении Эйриона: с той грацией и глубиной, которой так не хватало версии трубадура.
Зачарованная пением, мамаша Нэн замахнулась сковородкой на трубадура, но на сей раз промахнулась. Тот, улучив момент, попытался скрыться, но его схватили двое гвардейцев, привлечённых шумом.
Когда последняя нота стихла, на сцену вышел человек в тёмном плаще с глубоким капюшоном, полностью скрывавшим лицо. Нэн Санжэн тут же сделал глубокий поклон. Толпа с интересом смотрела на незнакомца в ожидании ещё одного представления. Шейна, не отрывая взгляда от фигуры в капюшоне, с такой силой стиснула руку Эйриона, что он едва не поморщился. Её губы дрогнули.
— Ты... — прошептала она, почти беззвучно.
Эйрион повернулся к ней, пытаясь поймать её взгляд, но Шейна смотрела только вперёд, на незнакомца. Эйрион нежно сжал её пальцы в ответ, чтобы напомнить: он здесь.