Нежность хризантемы

     Джон Коннингтон вошёл в покои принца и увидел Рейгара, сидящего за дубовым столом и облокотившегося на поверхность, покрытую глубокими царапинами и небольшими трещинами. Принц, не отводя глаз, смотрел на огонь свечи, комкая свиток; он неспеша поднес её к пламени, и огонь быстро перекинулся на пергамент, пожирая его и оставляя чёрную поверхность. Принц бросил остатки свитков догорать в золотую тарелку, где они превратились в пепел.

— Хм... — тихо произнёс он.

     Рейгар откинулся на спинку резного стула, сосредоточенно смотря на золотую тарелку, разминая почерневший комок бумаги и постепенно превращая его в чёрный пепел. Пальцы его рук стали чёрными от сажи. Он глубоко вздохнул, вытирая пальцы от сажи о кружевной платок, хлопнул по столу рукой — звук глухо отдался в комнате, — затем приподнялся и, словно не замечая лорда Грифоньего Гнезда, подошёл к своей арфе. Он обратил свой взор в открытое окно: первые лучи солнца только что разорвали небосклон и теперь золотили рябую поверхность моря; чайки с отчаянным криком пролетали над пенистыми волнами и крали улов из сетей и лодок незадачливых рыбаков. Солёный ветер приносил с собой тонкий аромат водорослей и весеннюю утреннюю прохладу в покои серебряного принца, слегка касаясь его лица и волос, которые едва колыхались от этого лёгкого ветерка, неся с собой далёкий гул прибоя.

     Рейгар, поглощённый своими мыслями, печально вздохнул и дотронулся до струн арфы. Тонкая струна отозвалась на его прикосновение, издавая нежный и тихий звук, вибрирующий в воздухе, разносящийся по округе и наполнявший комнату прелестной и печальной мелодией.

     Вдруг рука принца застыла в воздухе, так и не коснувшись струны; он обернулся к Джону, который всё ещё мялся возле порога, не решаясь пройти дальше и боясь нарушить чарующую атмосферу, окутавшую принца.

— Доброе утро, Джон, присаживайтесь, — принц указал на один из стульев рядом со своим столом и продолжил: — Вы тоже решили встать сегодня пораньше и насладиться этим прекрасным утром?

     Джон присел на один из уютных стульев, обитых тканью алого цвета. Он откинулся на спинку стула, которая была слегка отклонена назад и словно обнимала его; одной рукой он подпёр свою щеку, локоть которой расположился на подлокотнике, украшенном замысловатой резьбой, другая свободно свисала с другого подлокотника.

— Мой принц, не сказал бы, что оно прекрасное.

— Лорд Джон, вы ненароком напомнили мне лорда Фрейя. Этого довольно странного и брюзгливого лорда, но особо сговорчивого, когда дело касается прибыли, ― с лёгкой насмешкой произнёс принц, уголки его рта слегка приподнялись. — Посмотрите в окно, мой милый друг. Увидите, как утренний свет медленно, не торопясь, прогоняет мрак ночи.

     Джон слегка наклонился вперёд, скрестив руки в замок, и недовольно произнёс:

— Какой рассвет?! Как вы можете вообще смотреть на рассвет, а тем более играть на арфе?! Вы же знаете, что сир Дейн... Суд... И всё такое! Мой принц, вы слишком спокойны. Как будто и не было вчерашнего.... Пекло! А что вообще вчера такое было? — возмущённо добавил Джон.

     Рейгар оторвался от созерцания пейзажа, открывающегося из его окна, и глубоко вздохнул. Спокойно, почти печально промолвил:

— Лорд Джон, мне бы хотелось спросить, что вас так опечалило вчера? Вы стали свидетелем довольно значимого события — появление дракона. Не правда ли прекрасное и величественное создание?

     Голова принца вновь повернулась к арфе, длинные пальцы аристократа нежно коснулись струны; он добавил мечтательно:

— О, музыка! Musica animae pulchritudo est. Вы не согласны?

     Джон озадаченно почесал подбородок, затем рука перешла на затылок, взъерошив рыжие волосы на голове, где уже выступили капельки пота от напряжённых мыслей. Он интенсивно вспоминал валирийский, который так и не усвоил, а с течением времени и вовсе успешно забыл. Мужчина разочарованно вздохнул, опуская руки на подлокотники.

― Узнаю словно только musica. Больно уж по звучанию похоже с нашим: музыка. Мне неведом валирийский, — признался Джон в своей неграмотности.

― Музыка — это красота души. А музицировать можно не только для удовольствия, мой милый друг. Тот, кто думает иначе, весьма глуп, лорд Коннингтон, ― дружелюбно улыбнулся принц, в чьей улыбке проскользнул холод.

     Джон поёрзал на стуле, и тот под его весом начал поскрипывать в такт его движениям, примеряясь ко всему сказанному.

— Хорошо, будь по-вашему. Мой принц, благодарю за перевод. Но дракон... дракон... — злобно ударил по подлокотнику рукой Джон. — Только слышу из каждого угла о нём. В пекло этого дракона! Вы... вы ведь хотели.... Помните, говорили о сигнале? Сигнал же ждали. Я, как и другие лорды, ждал вашего сигнала, чтобы начать действовать.

     Рейгар снова повернул голову к лорду Грифоньего насеста:

— Мой милый друг, лорд Коннингтон. Отступление не всегда означает проигрыш в битве. Иногда необходимо найти примирение с королём, чтобы выиграть. Будьте терпеливы.

— Но как же король? Вчера все видели, что там произошло в зале. Он сидел и бормотал, как безумный, глаза бешено ворочались в глазницах, ногти скрежетали по металлической поверхности трона. Да так, что руки налетали на лезвия! Аж жутко стало! — Джон передёрнулся, доставая из памяти яркие события вчерашнего дня. В его глазах мелькнул ужас, словно он вновь увидел дикий огонь в глазах короля.

— Джон, ответьте мне на один вопрос: станет ли Безумец проводить такую политику за последние месяцы?

— Возможно, нет. Но зачем была та клятва? Ваша клятва? Вы себя связали этой клятвой с вашей сестрой.

— Возможно? — горько усмехнулся Рейгар, затем всё так же спокойно продолжил: — Время, мой друг. Будьте терпеливы. Как я вам уже сказал, отступление не всегда означает проигрыш.

     Рейгар вновь повернул голову к окну, вставая со стула.

— Колокола начали петь, пойдёмте посмотрим следующий акт театрального представления, устроенного моим отцом.

     Рейгар пристегнул ножны и укутался в свой плащ, ткань переливалась матовым блеском под лучами утреннего солнца. За ним последовал озадаченный Коннингтон, следующий по пятам за своим другом.

     Возле конюшен их уже поджидали кони, облачённые в попону, и несколько рыцарей в одеждах дома Коннингтона.

— Лорд Джон, — начал Рейгар, взяв под узды своего коня, смотря на его чёрную гриву, — вы обдумали моё предложение?

     Джон стиснул кожаный ремень сбруи, кожа скрипнула под его пальцами, неожиданно замерев. Он кашлянул, чтобы скрыть свою неловкость, и ответил, угадывая, о чём спрашивает принц:

— Если вы о девице Талли? То пока не говорил с Кейтилин. Ни она, ни её отец не будут рады, что я сватаюсь к ним. У них есть жених. Рано или поздно они сыграют свадьбу. Да и вон, королю надо знать, кто с кем и когда, — с усмешкой добавил Коннингтон.

     Рейгар слегка повернулся к Джону и посмотрел на него добродушно. Он не стал настаивать, но в его словах можно было угадать о желании принца:

— Я всё понимаю, Джон, — Рейгар впервые мягко обратился к Джону, который будто цеплялся за эти слова с некоторой надеждой; принц не стал соблюдать вассалитет впервые за всю историю их дружбы. — Это непросто. Но если Кейтилин полюбила бирюка, то вы, южанин по крови, покажетесь ей более галантным кавалером, нежели северный волк. Вам надо решиться с ней поговорить. — Принц выдержал паузу, глядя на лошадь и поглаживая её по загривку. — Это могло бы нам помочь. Мой отец не сможет увидеть в этом союзе ничего предосудительного.

— Я... подумаю ещё, мой принц, — тихо ответил Джон, хлопнув по сбруе, — у меня ещё есть время, тем более Кейтилин останется возле вашей сестры. Я как-нибудь постараюсь сделать, что вы просите.

     Рейгар сел на лошадь и похлопал её по загривку, кивнув Джону в знак одобрения.

— Вы знаете мою позицию по этому вопросу. Но вы должны решить сами, лорд Джон. Я не могу настаивать. Если же вы решитесь на этот шаг, то попробуйте хитрости лорда Приливов.

— Я попробую, — ответил Джон, — ради вас...

     Рейгар, поглощённый своими мыслями, направил свою лошадь в сторону холма Висеньи. За ним поспевал Коннингтон. Только когда они достигли холма Висеньи, где Великая септа Бейлора отбрасывала тени своих семи башен, увенчанных кристальными куполами.

     Джон подъехал ближе к Рейгару и поинтересовался:

— О каких хитростях лорда Велариона вы говорили, мой принц?

     Рейгар пристально смотрел на белоснежные стены септы, затем прошёл взглядом по витражам, с которыми играло утреннее солнце. Он отстранённо ответил:

— Выучите несколько фраз, заготовьте письма с воздыханиями. Для этих целей я могу одолжить вам книгу одного неизвестного поэта. Сделайте из них прозу, уберите точные описания женской внешности.

— Это сработает? — с удивлением спросил Джон. ― Неужели всё так просто?

     Глаза принца наконец опустились на большую массивную дверь, где на мраморных ступенях была возведена королевская трибуна, но короля там не было. Он небрежно ответил Джону, с изумлением смотрящему на него:

— Видимо... да.

     Рейгар похлопал по шее лошадь и стукнул по бокам сапогами. Его лошадь, весело цокая подковами по камню дороги, медленно проходила между рядами солдат, обеспечивающих безопасность подъезжающих и сдерживающих напор толпы, облепившей холм Висеньи, где воздух был пропитан запахом пота и пыли. Перед лошадьми знатных особ гвардейцы расступались, потом вновь смыкали ряды. Рейгар с Джоном спешились у подножия эшафота, принц проводил взглядом Джона, который должен был восседать на одной из скамей предназначенных для лордов.

     Королевский суд уже начался давно. Король восседал на балконе великой септы, скрытый паланкином; его тень едва можно было различить за тяжёлыми складками жаккардовый ткани, шуршащей на ветру. Рейгар встал под балконом, устроившись в кресле под королевским балдахином, перед массивными дверьми септы.

     В этот момент мастер над законом Саймонд Стонтон сложил лист бумаги и громко во всеуслышание произнес:

— Монах Молер, известный под именем Странствующий монах, ты слышал обвинения против тебя? Признаёшь ли эти обвинения истинными, чтобы получить милосердие и быть осуждённым на вечное заточение? Если отречёшься от своих признаний, будешь признан рецидивистом.

— Признаю, — еле слышно произнёс монах, глядя в пол.

     Стонтон свернул пергамент, скрепив его сургучом, и обратился к королю и толпе:

― Мы, назначенные обвинители: Саймонд Стонтон, по королевскому милосердию, мейстер Гормон Тигрелл, архимейстер Виллифер, архимейстер Кастос, по божественному милосердию Мейнард Верховный Септон церквей семиконечной звезды, приносим приговор монаху Молеру, известному под именем Странствующий монах, осуждённому за ересь, отравление и нападение на Королевское Величество. Согласно приговору, он передаётся мечу и осуждён на вечное заточение в стенах Красного замка.

     Гвардейцы немедля подхватили под руки сгорбленного монаха и уволокли в повозку, колёса скрипнули по камням. Она тронулась, увозя обвинённого.

     Рейгар холодно и внимательно смотрел на толпу, подмечал её настроение. Народ начал жужжать, словно осиное гнездо; они толкали друг друга, пихали, проявляя свою враждебность. Все они собрались посмотреть на королевский суд, обещавший кровавые зрелища. Они жаждали крови с нетерпением ребёнка, ожидающего засахаренные фрукты. Краем глаза Рейгар увидел, как в рядах началось большее волнение, а запах пота и гнили смешивались с утренним воздухом, добавляя ещё больше напряжения среди народа.

     Затем толпа вновь зашевелилась, происходило движение возле гвардейцев. Собравшийся народ стал оттеснять солдат. Показались двое гвардейцев, за которыми следовали два мула. Животные, тяжело дыша, переставляя короткие ноги, тащили повозку, на которой сидел Эртур, облачённый только в рубище и закованный в кандалы по рукам и ногам, цепи звенели при каждом движении. Он безучастно смотрел на толпу, которая осыпала его ругательствами и бросала в него тухлые яйца и помидоры. Брошенные снаряды летели прямо к цели, с чавкающим звуком приземлялись и растекались по его одеянию из грубой ткани и волосам. Повозка остановилась на площади; гвардейцы, взяв за шиворот рыцаря, спустили с повозки и грубо поволокли его. Они направили его в середину эшафота к столу, покрытому белым сукном, где восседали судьи королевского суда.

     Глашатай вышел на середину площади и, трижды ударив посохом о каменный пол, громко провозгласил:

— Слушайте! Слушайте! Суд короля Эйриса Таргариена собрался! Королевское обвинение против белогвардейца Эртура Дейна в хладнокровном убийстве, покушении на королевское величество и измене! Да свершится правосудие!

     Рейгар отодвинул материю паланкина и направил взгляд на своего отца, скрывающегося за материей. Тень короля театрально махнула рукой.

     Обвинитель встал со своей скамьи, держа в руках увесистые листы бумаги, и начал:

— В долгу своего служения, любви к королю Эйрису Таргариену, второму этого имени, королю ройнаров, андалов и Первых людей, владыке Семи Королевств и Защитнику Державы, и ревностью в исполнении, не желая никому причинить зла, но исполняя общественный закон, мы: Саймонд Стонтон, по королевскому милосердию, мейстер Гормон Тигрелл, архимейстер Виллифер, архимейстер Кастос, по божественному милосердию Мейнард Верховный Септон церквей семиконечной звезды, настоящим публичным документом уведомляем всех, что, когда отец наш и господин наш Эйрис Таргариен, по божественному провидению король 7 королевств, после того как устно и даже посредством славных возгласов от лорда Люцериса Велариона и других подданных указанного королевства, как знатных, так и простых, стало известно, что сир Эртур Дейн, совершили определённые чудовищные деяния против королевского величества, веры Семерых и устава Ордена Белогвардейцев, за которые навлёк на себя публичный позор. Желая и намереваясь получить чистую, полную и бескомпромиссную правду от сира Эртура Дейна, урождённого Дейна, члена белогвардейцев, король Эйрис Таргариен, наш Отец, своими собственными словами повелел нам более тщательно расследовать истину вышеизложенного, допрашивая того же сира, вызывая и допрашивая сведущих и заслуживающих доверия свидетелей. И мы, согласно повелению и поручению вышеупомянутого короля, нашего Отца, допросили того же сира по вышеизложенному, чьи заявления и признания записаны нижеследующим образом, нижеподписавшимися сведущими в присутствии нижеподписавшихся свидетелей. Мы также повелели записать их в этой публичной форме и скрепить нашими печатями. В зиму года от Завоевания Эйгона Таргариена, первого этого имени, 282, в 13 день второй луны, они поклялись своею рукою на святом изображении Отца, что они будут говорить чистую и полную правду о себе и других лицах. Пусть народ услышит правду:

Статья 1. Предлагается, что сир Эртур Дейн, как рыцарь Белогвардейцев, назначенный в командование над отрядом для расправы с бандой Улыбчивого рыцаря, вошёл в сношение с одним из разбойников, именующим себя Странствующим монахом из числа упомянутых разбойников.

Статья 2. Предлагается, что указанный выше рыцарь принял деньги у этого разбойника за помощь в покушении на жизнь короля Эйриса Таргариена, отца нашего.

Статья 3. Предлагается, что сир Эртур Дейн открыл ворота Красного замка и провёл Странствующего монаха до покоев короля.

Статья 4. Предлагается, что рыцарь взял из рук Странствующего монаха зелье и подлил его в стаканы с вином сиру Ливену Мартеллу и Освеллу Уэнту.

Статья 5. Предлагается, что рыцарь шантажировал и угрожал свидетелям его чудовищных деяний.

Статья 6. Предлагается, что рыцарь убил рыбака, как невольного свидетеля его чудовищных деяний.

Эти обвинения доказаны публичной молвой, свидетелями и иными доказательствами.

     Мастер над законом повернулся обратился к обвиняемому:

— Сир Эртур Дейн, ты слышал обвинения против тебя? Признаёшь ли эти обвинения истинными, чтобы получить милосердие и быть осуждённым на вечное заточение? Если отречёшься от своих признаний, будешь признан рецидивистом.

     Эртур поднял глаза, откинул прядь волос со лба, и, надменно глядя на Солтона, решительно произнёс:

— Отрицаю всё, мои признания извлечены пытками. Я требую суда Поединком!

     В толпе начали происходить волнения. То тут, то там слышался недовольный ропот. Кто- то крикнул из толпы с правой стороны от статуи Бейлора:

— Он лучший мечник!

     Другой подхватил с задних рядов:

— Это не правосудие! Где обещанное правосудие?!

— Мы хотим справедливости! — подхватили другие. — Как обещал король!

     Крики нарастали, люди размахивали руками и толкались. Стражники сомкнули свои ряды плотнее, чтобы защитить обвиняемого и прокуроров. Глашатай постучал несколько раз об пол, призывая к тишине, но его слова утонули в море шума. Нервничая и протирая пот платком, мастер над законом повернулся к септе и с надеждой посмотрел на балкон. Но он не получил ни одного знака от его короля. Затем вновь повернулся к обвиняемому, повторяя слова:

— Сир Эртур Дейн, ты слышал обвинения против тебя? Признаёшь ли эти обвинения истинными, чтобы получить милосердие и быть осуждённым на вечное заточение? Если отречёшься от своих признаний, будешь признан рецидивистом и сожжён.

— Отрицаю всё, — отрезал Эртур. — Мои признания извлечены пытками. Я требую суд Поединком!

     Толпа взревела, в сторону эшафота полетели камни, тухлые яйца и помидоры, оставляя жёлтые и красные пятна на деревянных досках эшафота. Голоса слились в единый хор.

— Правосудие!

— Где правосудие?!

— Он лучший мечник!

— Требуем правосудия!

— Это насмешка над нами!

— Справедливости! Где суд, обещанный королём?! — вопили с задних рядов.

     Септон, поправляя рясу, выступил вперед. Его голос, слабый и сиплый, еле пробивался сквозь шум.

— Сами Боги вмешиваются в судебный поединок. В поединке Боги оправдают невиновного и ослабят виновного.

     Толпа ещё больше взревела, и мишенью толпы был уже не Дейн, а Септон, в которого полетели помидоры, камни и яйца. Септон побледнел от страха и, защищая голову руками, поспешно отступил от толпы, бормоча слова молитвы, прикрываясь книгой Семерых от очередного полетевшего в него помидора. Красный фрукт ударился о его белоснежную рясу со шлепком, сок стекал, оставляя красные и дурно пахнущие подтёки.

— Ослабят?! Да вы видели его?! Он лучший мечник!

— Он разрубит любого своим мечом!

— Король обещал наказать виновного!

     Кто-то из толпы крикнул:

— А ведь родители-то на тот свет отправились после убийства сына!

— Остались три малютки! Старшей и семи нет!

— Когда он убивал, Боги думали о сиротах?

— Да! Да! — кричали другие, подтверждая истинность заявленного.

— Убил единственного кормильца!

— Убийца! — кричали со всех сторон

— Несправедливо! Правосудие!

     Взревела толпа, тесня стражников. Стражники изо всех сил сдерживали это бушующее море, готовое поглотить эшафот вместе с обвинителями и преступником. Толпа ревела, отовсюду были слышны крики: «Справедливость! Правосудие!».

     Рейгар с ледяным спокойствием наблюдал за тем, как орала толпа, как септон, мейстеры и мастер над законом трясутся от страха в ожидании быть растерзанными, как Эртур гордо и невозмутимо смотрел на своих палачей, осуждая их трусость. Принц обратил свой взор в сторону, где восседали знатные и богатые горожане Королевской Гавани и её окрестностей. Он случайно встретился взглядом с Джоном Коннингтоном, чья рука покоилась на эфесе меча, затем перевёл взгляд на балкон, где укрылся его отец. Эйрис неспеша отодвинул материю, стукнув жезлом несколько раз об поручень балкона септы. Пронзительный звук разнёсся по округе. Толпа внезапно замолчала, устремив взгляд на балкон септы, приготовившись слушать, что будет говорить король.

— Мы, Эйрис Таргариен, второй этого имени, согласны с гласом народа, — король театрально раздвинул руки, — дабы мы считаем, что допустить судебный поединок, означает признать королевское правосудие бессильным. Преступники, совершившие измену, убийство, насилие или другие злые дела, останутся безнаказанными. Что противоречит нашим усилиям. Но сегодня я бы хотел послушать того, кто решился восстановить имя сира Эртура Дейна — принца Рейгара Таргариена.

     Недоброе предчувствие сжало сердце принца, народ обратил всю злобу на него. Грязные ругательства, пожелания смерти незамедлительно последовали один за другим, в качестве дополнения полетели камни и яйца с помидорами.

     Рейгар выступил на середину порядочно испачканного эшафота, по правую руку оставив своего друга Дейна. Он осмотрел собравшуюся разномастную толпу: нищих из Блошиного конца в грязных лохмотьях, покрытых грязью; купцов в платьях с меховой оторочкой из лисьего и соболиного меха; ремесленников в замасленных кожаных фартуках, испачканных маслом и сажей; крестьян в грубых льняных рубахах. Все они собрались поглазеть на очередную казнь: дети восседающие на плечах у своих отцов, размахивая маленькими кулачками, женщины с корзинками в руках, полных овощей и цветов, трое из них держали младенцев на руках, укачивая их.

     «Alea iacta est. Solum progredi debemus, nonne, pater?» — бросил взгляд на своего отца принц и спокойно, и твёрдо начал свою речь:

— Я обращаюсь к вам, мужчины и женщины, юноши и девы, старцы и дети. Благочестие нашего королевского величества собрало вас, почтенных людей, дабы судить злые дела упомянутого рыцаря. В услужении у нашего короля, нашего отца, сначала я хочу определить качество fama. Для этого мы должны исследовать жизнь его родителей и детство этого обвиняемого. Эртур появился на свет в замке Звездопад в благородном семействе Дейнов. Его родители являются славными и добрыми людьми с незапятнанной репутацией. Сир Эртур Дейн впитал в себя уникальную культуру Дорна, изучил воинское искусство и рыцарский кодекс, получил общее образование знати. В последствие стал мечом Зари. Как вы все знаете, что меч Зари — это не только титул, но это символ доблести, чести и воинского мастерства. Достигнув лет, он поступил в Королевскую гвардию. Он, верный клятве, соблюдал свои обеты на протяжении долгих лет. Сир Барристан, чья репутация безупречна, может подтвердить мои слова. Мог ли человек, которого ценят так высоко запятнать себя?

     Его голос, ровный и уверенный, разносился над площадью, заставляя замолкать в раздумье.

     Из толпы опять крикнули с разных сторон:

— Титул! У его отца только два сына!

— Титул не мешал ему убить рыбака!

— Да, да! — соглашалась толпа.

— Ага, рыцарь! Как же сир Аморн Лорч?!

— Не такой благородный, раз убил!

— Кристон Коль!

     Толпа начала опять роптать, теснить гвардейцев. Рейгар, не обращая внимания на выкрики и настроение толпы, спокойно продолжил:

— Вспомните братство Королевского леса во главе с Улыбчивым рыцарем. В этом деле он действовал мудро: лишил поддержки с помощью простого народа, с которым он по справедливости расплачивался за припасы и выслушивал жалобы, передавая их королю. Разве это поступки хладнокровного убийцы и предателя? Все те признания могли быть выведены с помощью пыток. Но может ли признание извлекаться пытками? Некоторые сильны в терпении боли, а некоторые предпочитают лгать, чем говорить правду. Поэтому в доброй воле здесь и сейчас я спрошу сира Эртура Дейна, — Рейгар повернулся к своему другу. — Признаёшь ли ты вину за свои грехи?!

     Дейн пристально посмотрел в глаза Рейгара и гордо ответил:

— Признаю грехи.

— Вот, признал!

— Убийца! Убийца!

     Кричал народ, грозя кулаками сиру Эртуру Дейну.

— Вы, добрый народ, собравшийся здесь, стали свидетелями доброй воли сира Эртура Дейна. Упомянутый рыцарь не был упрям в злой своей воле и он раскаялся в своих злых делах. Если бы он был неисправим, то я бы вам ответил: incorrigibilis dampnationis sententia relaxari non potest.

     Король усмехнулся, встал и надменно произнёс:

— Тогда какой же приговор вынесет серебряный принц, доказавший доброе имя сира Эртура Дейна до совершённых деяний?

— Ваше Величество, — Рейгар повернулся к своему отцу и почтительно поклонился, — всякий, кто поступает против древних королевских законов ради справедливости, должен быть сурово наказан.

     Толпа затихла в ожидании приговора. Эйрис поднялся с кресла, откинув край мантии, и поднял жезл, увенчанный рукой в жесте благословения. С нескрываемой иронией он провозгласил:

— Сир Эртур Дейн, вы признали свою вину. Ваше имя, покрытое позором, будет вычеркнуто из книги Белогвардейцев и из родовой ветви. C учётом доказанной fama, за содеянное вы изгоняетесь из Вестероса пожизненно. Если ваша нога ступит на землю Семи Королевств, вы будете незамедлительно сожжены.