Пепел на ладонях.

Предгорья Великого хребта встретили их ледяным ветром и изматывающим дождем, который превратил горные тропы в реки грязи. Элиас и Миран были на грани: еда закончилась, лошади хромали, а Миран почти перестала узнавать его — приступы голода случались все чаще, и она все больше времени проводила в забытьи, привязанная к седлу.

Они остановились на ночлег в «Приюте Пилигрима» — полуразрушенном постоялом дворе, который когда-то служил пристанищем для торговцев, а теперь стоял пустым. Элиас занял самую дальнюю комнату с крепкой дверью, надеясь хотя бы на пару часов тишины.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к косяку, и чистил затупившийся клинок. Скрип петель заставил его отвлечься и повернуть голову. В дверном проеме, загораживая тусклый свет факела из коридора, стояла массивная фигура.

Это был Кертон. Он не был в доспехах Ордена — только тяжелый кожаный колет и плащ, насквозь мокрый от ноябрьского дождя. В руках он держал арбалет, но направлен он был в пол.

— Не дергайся, — голос Кертона был тихим, лишенным привычной командной стали. — Я не стал бы заходить так далеко, если бы хотел тебя убить, Элиас.

Элиас медленно опустил клинок. Его руки дрожали от усталости.

— Ты пришел сдать меня Ульриху? — спросил Элиас, глядя на напарника с усталым смирением.

Кертон прошел в комнату, тяжело опустился на табурет и вытянул сапоги к холодному очагу. Он молчал несколько долгих минут, глядя, как Миран в углу беспокойно ворочается во сне, сжимая в пальцах серебряную цепь.

— Я выслеживал тебя с самого Овечьего оврага, — заговорил Кертон, выудив из сумки флягу с теплым бульоном и кусок вяленого мяса. Он кинул сверток Элиасу. — Ты думаешь, я глухой? Я слышал, как ты лгал Ульриху. Я видел, как дрожали твои руки, когда ты уходил из лагеря. Ты плохой актер, малец. Всегда таким был.

Элиас с жадностью вцепился в еду. Кертон смотрел на него — не как на предателя, а как старший брат на непутевого младшего.

— Почему ты здесь? — спросил Элиас, проглотив кусок мяса.

Кертон тяжело вздохнул, снимая перчатки. На его лице, вдруг проступила глубокая, почти старческая усталость.

— Ульрих... он больше не охотник, Элиас. Он фанатик. Его уже не волнует «очищение» земель. Его волнует лишь власть Ордена и страх перед тем, чего он не понимает. Я помню тот случай в Нормвуде пять лет назад. Мы тогда сожгли целую деревню, потому что Ульрих решил, что там «запах скверны». А там были только больные оспой дети. Я молчал тогда. Боялся. Но теперь... глядя на тебя, я понял, что в тебе человеческого осталось больше, чем во всех нас вместе взятых.

Он кивнул на Миран.

— Ты ведь не просто пожалел девчонку. Ты поверил, что она — это не проклятие. И я решил проверить, прав ли ты. Я видел, как она сожрала того мародера у переправы. Любой другой на ее месте уже бы давно стал тварью, но она... она плакала, когда пила. Она борется.

Кертон помолчал, затем вдруг хрипло рассмеялся:

— Дурак ты, Элиас. Сбежать от Ордена с вампиром на руках — это верная смерть. Но если ты собираешься в Валахию, тебе понадобится не просто охотник, а тот, кто знает, как обходить наши же заставы.

Элиас замер, глядя на напарника.

— Ты идешь с нами?

— Я иду с вами, — кивнул Кертон. — Но с одним условием. Если я увижу, что она сорвалась, что она не борется, а начала убивать ради забавы — я сам оборву ее жизнь. Не ты. Я. Чтобы тебе не пришлось жить с этим.

Он протянул Элиасу руку — огромную, загрубевшую от рукояти меча.

— Идем, парень. Завтра будет трудный день. Нужно перевалить через «Слезу горца» до того, как Ульрих перекроет горные проходы.

В эту ночь Элиас впервые за многие недели заснул спокойно. Он знал, что теперь в их маленьком отряде есть сила, способная выстоять не только против Ордена, но и против самой судьбы. А Кертон, сидя у остывающего очага, всю ночь не сводил глаз с двери, охраняя покой тех, кого он когда-то должен был казнить, но теперь решил спасти.