Пепел на ладонях.

Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, едва Элиас переступил порог сторожки. Дверь за его спиной захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, защищая Миран от внешнего мира. На поляне перед избушкой замерли пять всадников Ордена. Их кони тяжело дышали, выпуская из ноздрей густые клубы пара, а копыта нетерпеливо втаптывали промерзший мох в черную грязь.

Лорд Ульрих сидел в седле. Его тяжелый черный доспех тускло отсвечивал металлом под блеклым утренним солнцем. Суровый взгляд магистра был направлен на Элиаса, казалось он видел охотника насквозь, выискивая малейшие признаки лжи.

— Ты задержался в этих топях, брат, — медленно произнес Ульрих, не отпуская рук в бронированных перчатках с повода. — Кертон доложил, что ты сжег одного упыря на кладбище, но остался искать что-то еще. Твой факел видели у ручья. Ты нашел новый след?

Элиас опустил голову в коротком, почтительном поклоне — так, чтобы капюшон плаща скрыл легкое напряжение на его лице. Сердце в груди колотилось, как безумное, но голос прозвучал ровно и твердо.

— Тварь была голодна и неосторожна, магистр, — ответил Элиас, глядя на копыта вороного жеребца Ульриха. — У ручья я нашел старые следы когтей на коре. Думал, что здесь скрывается целое гнездо упырей, и решил проверить Овечий овраг тщательнее. Но избушка пуста. Здесь лишь гнилая солома да кости лесного зверья.

Ульрих несколько секунд молчал. Этот тяжелый, давящий на психику прием Элиас знал слишком хорошо: так магистр ломал волю допрашиваемых еретиков. Конь под ним шумно фыркнул.

— Лес осквернен, Элиас, — наконец произнес Ульрих, переводя взгляд на покосившуюся крышу сторожки. — Тьма выползает из замка Нормвуд, а местная знать закрывает на это глаза. Нам нужно действовать жестко. Возвращайся в лагерь к полудню. Кертон ждет тебя для патрулирования южного тракта. Не хватайся за ложные следы в одиночку. Помни кодекс: «Одинокий охотник — легкая добыча.»

— Да, магистр, — Элиас снова склонил голову.

Ульрих резко дернул поводья, разворачивая коня. Багровый плащ взметнулся, точно крыло огромной птицы. Отряд инквизиторов двинулся обратно по тропе, и вскоре стук копыт и хруст веток затихли с чаще леса.

Элиас стоял неподвижно еще несколько минут, вслушиваясь в тишину леса. Когда он вернулся в сторожку, колени у него едва заметно дрожали.

Миран сидела в углу, сжавшись в комок. Она забилась под настил из соломы так глубоко, как только позволяла серебряная цепь. Ее глаза были широко распахнуты от ужаса, а дыхание — рваное и беззвучное — едва приподнимало разорванный бархатный корсаж.

— Они ушли, — тихо сказал Элиас, опускаясь перед ней на корточки.

Он протянул руку и осторожно потянул за цепь, убирая ее от покрасневших запястий девушки. На бледной коже остались темные, воспаленные полосы — серебро выжигало ее новую, нечистую суть. Элиас достал из походной сумки глиняную баночку с мазью из чистотела и барсучьего жира, которую охотники использовали для заживления собственных ран.

— Будет щипать, — предупредил он.

Когда его теплые пальцы коснулись ее руки, Миран вздрогнула. Ее кожа была холодной, словно речной лед в январский мороз. Но она не отстранилась. Напротив, она замерла, затаив дыхание, завороженно наблюдая за тем, как бережно этот суровый человек в одеждах палачей обрабатывает ее ожоги.

— Ты... ты солгал своему господину ради меня, — прошептала она. Ее голос уже не был таким тихим, в нем проступали прежние, мягкие девичьи ноты. — Почему? Ведь твой долг — бросить меня в костер.

Элиас замер. Его пальцы оставались на ее тонком запястье. Вблизи он отчетливо слышал, как в его собственной шее мерно и громко бьется жилка, разгоняя горячую кровь. Мииран тоже это слышала — ее зрачки на мгновение расширились, а верхняя губа едва заметно дернулась, обнажая клыки. Она судорожно сглотнула, борясь с нахлынувшим спазмом жажды, и отвела взгляд, сжав свободную руку в кулак до побелевших суставов.

Её внутренняя борьба — это отчаянное, почти обреченное желание остаться человеком — восхищала Элиаса и одновременно ранила его сильнее любого клинка. 

— Мой долг — истреблять чудовищ, Миран, — тихо ответил он, аккуратно забинтовывая ее руку чистым куском ткани. — А в тебе я чудовища не вижу. Ты жертва. И пока в твоих глазах есть этот страх, я буду искать способ тебе помочь.

Он поднялся и достал из сумки завернутый в чистую тряпицу кусок сырого мяса — свинину, которую он тайно забрал с кухни трактира перед уходом. Из мяса на доски пола сочилась темная, густая сукровица.

— Я не могу принести тебе то, чего требует твое тело, — Элиас положил сверток на край старого стола. — Но это... возможно, это обманет огонь внутри тебя хотя бы на время. Пей кровь скота. Держись за разум, Миран. Я найду книги Ордена. Я найду ритуал очищения, клянусь тебе.

Миран посмотрела на сырое мясо с отвращением, смешанным с безумным, голодным блеском в глазах. Но затем она подняла взгляд на Элиаса — полный безграничной, горькой благодарности.

Элиас уходил из сторожки, когда блеклое солнце окончательно поднялось над кронами деревьев. Он возвращался в лагерь Ордена, неся в сердце тайну, которая делала его отступником. Но, оглядываясь назад на скрытую в тумане избушку, он впервые за долгие годы чувствовал, что поступает правильно. Он верил, что сможет спасти её.