Пепел на ладонях.

Элиас достал серебряную цепь спрятанную у него на поясе за спиной. Он действовал быстро, повинуясь не столько разуму, сколько въевшимся в подкорку инстинктам преследования. Каждое его движение было точным и бесшумным.

Миран почти не сопротивлялась. Когда он приблизился, она лишь слабо затрепетала, точно пойманная в силки горлица. Серебряная цепь, Элиас обернул вокруг ее запястий поверх обрывков бархатных рукавов. Даже через плотную ткань благородный металл заставил ее плоть шипеть. Девушка тихо застонала от боли, закусив губу до крови, но не отпрянула. Этот стон ударил Элиаса под дых сильнее, чем кованый сапог напарника во время тренировочных боев.

— Потерпи, — шепнул он, избегая ее глаз. — Если я оставлю тебя несвязанной, ты либо разорвешь себе вены в припадке, либо бросишься на меня, когда голод возьмет верх. Я не могу так рисковать.

Он вывел ее через дыру в задней стене часовни, минуя открытые участки. Миран шла шатаясь, ее изящные туфли тонули в лесной грязи, а подол платья безнадежно чернел от торфяной жижи. Несколько раз она едва не упала, но тяжелая, мозолистая ладонь Элиаса перехватывала ее под локоть, увлекая за собой. От нее пахло лесной сыростью, холодной сталью и едва уловимым, пугающим ароматом увядающих роз — так пахли все свежие обращенные, чье тело начинало отвергать тепло жизни.

Через час изнурительного перехода среди топких болот они вышли к старой сторожке. Элиас наткнулся на нее еще прошлым летом: бревенчатый сруб наполовину ушел в землю, крыша из дерна поросла бледными поганками, а хозяин-лесник, должно быть, давно сгнил в какой-нибудь безымянной канаве. Место было глухим — крестьяне обходили Овечий овраг десятой дорогой, считая его проклятым. Для целей охотника лучшего убежища было не найти.

Элиас толкнул тяжелую дверь, выпустив запах залежалой соломы и старой пыли. Он усадил Миран в угол, на ворох сухой соломы, и закрепил конец серебряной цепи на массивном железном крюке, вбитом в бревенчатую стену.

— Рассказывай, — приказал он, отступая на три шага и скрестив руки на груди. Кинжал он не обнажал, но ладонь по-прежнему покоилась на рукояти. — Всё! С самого начала. Как дочь лекаря оказалась в этих краях с мертвой кровью в жилах?

Миран подняла на него лицо. В полумраке избушки ее кожа казалась совсем прозрачной, словно тонкий шелк.

— Три недели... или четыре, я уже теряю счет дням, — заговорила она тихим и мягким голосом. — Отец отправил меня в верхний посад к старому аптекарю за сушеными травами и настойкой болиголова. На обратном пути... солнце уже садилось за холмы. Мою повозку окружили. Это были не лесные разбойники. На них были шелковые плащи, расшитые золотой нитью, и кони под ними были сытыми, холеными.

Она сделала паузу, судорожно вздохнув. Цепь на ее запястьях тихо звякнула.

— Среди них был молодой человек. Другие звали его лордом Юлианом... графским племянником. Он смеялся. У него были такие красивые, благородные черты, но глаза... глаза оставались мертвыми, как лед под зимним солнцем. Он подошел ко мне, взял за подбородок. Я думала, они хотят забрать серебро или... или обесчестить меня. Но он просто прижал меня к телеге и вонзил зубы мне в шею. Я помню только, как кружилась голова, как кричала моя лошадь, и этот жуткий, приторно-сладкий вкус, когда он, смеясь, рассек свое запястье и прижал его к моим губам. «Пей, аптекарская дочка, — говорил он. — Узнай, какова на вкус истинная жизнь». А потом меня просто выбросили в овраг, словно дохлую собаку.

Элиас слушал, и внутри него закипала ярость. Он знал о графском роде Нормвуд. Орден давно подозревал, что за высокими стенами местного замка творится нечто беззаконное, но у инквизиции не было прямых улик против высшей знати, защищенной королевскими грамотами. Получалось, что Миран стала лишь игрушкой, случайной жертвой скучающего бессмертного выродка.

— Я очнулась ночью, — продолжала Миран, ее плечи сотрясала мелкая дрожь. — Мое сердце... оно билось так медленно, а потом и вовсе умолкло. Мир вокруг оглушал. Обычный шорох ветра в траве превратился в невыносимый гул И этот голод... Охотник, клянусь тебе всеми святыми, я не хотела! Я приползла к дому отца, смотрела в окно. Он сидел у свечи и плакал над моей пустой сумкой. Единственной вещью, которую соизволил вернуть этот мерзавец через своего слугу. Я хотела постучать, но в этот миг из кухни вышла наша служанка. Она порезала палец ножом, когда мыла посуду. Капля крови упала на пол. И я... я испугалась себя. Я поняла, что если войду туда, то не обниму отца. Я перегрызу ему горло. Поэтому я сбежала в лес.

Она замолчала, обессилено склонив голову.

Элиас открыл рот, чтобы ответить, как вдруг его обострившийся слух уловил далекий, но отчетливый звук. Всхрап лошади. А следом — тяжелый, мерный стук кованых сапог по подмерзшей тропе. Кованый шаг инквизиторского патруля.

— Назад, в тень! — шепнул Элиас, бросаясь окну.

Он увидел, как на поляну перед сторожкой выезжает отряд из пяти всадников. Впереди на вороном жеребце ехал лорд Ульрих — его наставник, магистр Ордена Чистой Крови. На нем был тяжелый черный доспех, поверх которого развевался багровый плащ. В его лице не было ни капли мягкости — только резкие, словно рубленые топором черты. 

Элиас почувствовал, как к горлу подступает холодный ком. Ульрих не просто патрулировал лес. Он шел целенаправленно. Он искал. 

— Элиас! — прогремел над поляной суровый, лишенный всяких эмоций голос наставника. — Выходи. Я знаю, что твоя лошадь осталась на постоялом дворе, а сам ты рыщешь по болотам с вечера. Кертон сказал, ты упустил след упыря на погосте. Я пришел помочь тебе закончить работу.

Элиас обернулся. В углу хижины, сжавшись под настилом из старой соломы, сидела Миран. Ее испуганные глаза блестели в темноте, а клыки невольно обнажились от подступившего ужаса. Один неверный шаг, один тихий вздох — и Ульрих сожжёт эту избушку дотла и глазом не моргнув. И плевать, кто внутри.

Охотник положил ладонь на рукоять кинжала, глубоко вздохнул, стараясь вернуть лицу привычную маску хладнокровия, и толкнул дверь наружу, выходя навстречу своему наставнику. Мосты были сожжены. Теперь он был один против всего своего Ордена.