Глава 50.
От лица Леор.
Прошёл ещё месяц.
Месяц, который пролетел удивительно быстро.
Он состоял не из громких событий, а из десятков маленьких моментов, которые почему-то запоминались сильнее. Встреч между работой и бесконечными планами. Поздних прогулок по почти пустым улицам, когда город наконец становился тише. Вечеров с фильмами, половину которых мы даже не досматривали, потому что начинали разговаривать обо всём подряд. Дней, когда единственной возможностью побыть рядом были сообщения.
«Поела?»
«Не забудь выпить воды.»
«Ты уже дома?»
«Скучаю.»
Иногда это были всего несколько слов за целый день.
Иногда сотни сообщений.
Но почему-то даже этого хватало, чтобы чувствовать её рядом.
Сегодня наконец не нужно было никуда спешить.
Без концертов.
Без студии.
Без тренировок.
Без встреч.
Только мы.
Когда Билли неожиданно предложила сходить в музей, я даже немного удивилась.
Не потому, что ей было неинтересно искусство.
Наоборот.
Просто обычно именно я предлагала подобные вещи.
Поэтому вечером я просто арендовала музей целиком на несколько часов.
Хотелось, чтобы никто не отвлекал.
Чтобы можно было остановиться возле любой картины хоть на минуту, хоть на полчаса.
Чтобы не думать о времени.
Чтобы этот вечер принадлежал только нам.
Как только тяжёлые стеклянные двери закрылись за нашими спинами, Билли тут же схватила меня за руку.
Крепко.
Будто боялась, что я могу куда-то исчезнуть.
— Сюда!
Я даже не успела ничего ответить.
Она уже уверенно потащила меня в первый зал.
Её энергия всегда появлялась внезапно.
Словно кто-то нажимал невидимую кнопку.
Ещё секунду назад она спокойно снимала куртку.
А теперь почти бежала вперёд.
Я тихо рассмеялась, позволяя ей вести меня за собой.
Первый зал встретил нас высокими потолками, мягким рассеянным светом и почти абсолютной тишиной.
Такой тишиной, которая бывает только в музеях.
Она не казалась пустой.
Наоборот.
Будто стены сами хранили тысячи историй.
Билли отпустила мою руку всего на секунду.
Только чтобы достать из кармана свою маленькую серебристую мыльницу.
— Я сегодня официальный фотограф, — заявила она совершенно серьёзно.
— Правда?
— Угу.
Она уже навела объектив на какую-то старинную вазу.
Щёлк.
Потом резко развернулась.
Щёлк.
Теперь на фотографии оказалась я.
— Билли.
— Что?
— Это была не ваза.
— Теперь это красивая девушка.
— Очень смешно.
— Я не шутила.
Она пожала плечами так спокойно, словно только что сказала что-то совершенно очевидное.
И пошла дальше.
Я улыбнулась сама себе.
Билли рассматривала всё.
Абсолютно всё.
Не только картины.
Старинные дверные ручки.
Рамы.
Отражения света на полу.
Окна.
Потолочную лепнину.
Даже маленькую табличку возле пожарного выхода она зачем-то сфотографировала.
— Это зачем?
— Композиция красивая.
— Это знак эвакуации.
— Очень эстетичный знак эвакуации.
Я тихо покачала головой.
Спорить было бессмысленно.
Через несколько минут её внимание привлекла огромная абстрактная картина.
Она подошла почти вплотную.
Прищурилась.
Наклонила голову сначала вправо.
Потом влево.
Потом сделала шаг назад.
Ещё один.
И ещё.
Я молча наблюдала за этим представлением.
Наконец она глубокомысленно произнесла:
— Мне кажется...
Я терпеливо ждала продолжения.
— Это очень грустный банан.
Я посмотрела на полотно.
Потом снова на неё.
— Билли...
— Что?
— Здесь нет банана.
Она снова посмотрела на картину.
Очень внимательно.
— Да...
Пауза.
— Теперь и я не уверена.
Я не выдержала и рассмеялась.
По-настоящему.
Громко.
Так, что смех эхом прокатился по почти пустому залу.
Билли сразу повернулась ко мне.
Её глаза загорелись.
— Вот!
— Что?
Она быстро подняла фотоаппарат.
Щёлк.
— Именно ради этого.
— Ради чего?
Она довольно посмотрела на только что сделанный снимок.
— Ты редко смеёшься настолько громко.
Я подошла ближе.
Она показала маленький экран.
На фотографии я действительно смеялась.
Без попытки выглядеть красиво.
Без контроля.
Просто смеялась.
Я долго смотрела на снимок.
Потом перевела взгляд на неё.
— Ты специально меня смешишь?
Билли широко улыбнулась.
Билли выдержала ещё минут пять.
Честно выдержала.
Она действительно пыталась.
Останавливалась возле картин, читала таблички, даже фотографировала некоторые из них.
Но постепенно её энтузиазм начал таять буквально на глазах.
Сначала она просто стала подходить ко мне чаще.
Потом начала ходить рядом, почти касаясь плечом.
Через несколько минут и вовсе повисла на моей руке, обхватив её обеими руками, и театрально запрокинула голову назад.
— Ниндзя-я-я...
Я перевела на неё взгляд.
— М-м?
— Пошли в другой зал.
Я улыбнулась.
— Скучно?
Она даже не стала делать вид, что нет.
— Да.
Совершенно честно.
— Я уже видела некоторые из этих картин. Неинтересно смотреть на них по пятому кругу.
Я тихо усмехнулась.
— Только никому не говори.
Она подняла голову.
— Что?
— А то подумают, что я насильно заставила тебя идти в музей.
— Ну...
Она сделала вид, что задумалась.
— Вообще-то очень похоже.
Я слегка толкнула её плечом.
— Предательница.
Она довольно улыбнулась.
— Почему тебе так интересно смотреть на картины?
Я на секунду задумалась.
Потом осторожно потянула её за руку ближе к себе.
Билли без всякого сопротивления сделала шаг вперёд и привычно уткнулась лбом мне в плечо.
Я обняла её одной рукой.
Другой указала на большое полотно перед нами.
— Смотри.
Она лениво подняла глаза.
— Это Звёздная ночь.
— Её я знаю.
— Тогда знаешь только половину истории.
Она заинтересованно посмотрела сначала на меня, потом снова на картину.
Я улыбнулась.
— Винсент ван Гог написал её в 1889 году.
Я говорила негромко.
Так, словно рассказывала не лекцию, а сказку.
— В тот момент он находился в психиатрической лечебнице во Франции. Он попал туда добровольно после тяжёлого эмоционального кризиса. Из окна своей комнаты он каждый день видел небо перед рассветом. Но на самой картине изображено не то, что он видел буквально. Это смесь реального пейзажа и его воображения.
Билли уже не перебивала.
Она внимательно слушала.
Я продолжила:
— Интересно ещё и то, что почти все думают, будто эта картина про звёзды. Но на самом деле она скорее про движение. Посмотри внимательно.
Она снова перевела взгляд на холст.
— Всё будто... кружится.
— Именно.
Я слегка кивнула.
— Небо живёт. Оно не стоит на месте. Кипарис тоже тянется вверх, словно соединяет землю и космос. Даже деревня кажется спокойной только потому, что вокруг неё всё находится в постоянном движении.
Билли долго молчала.
Очень долго.
Неожиданно спросила:
— А ему самому нравилась эта картина?
Я покачала головой.
— Нет.
Она удивлённо посмотрела на меня.
— Серьёзно?
— Да. Он вообще не считал её одной из своих лучших работ. Более того, при жизни он почти не был признан. За всю жизнь он продал всего несколько картин, а по наиболее распространённой версии, лишь одну при жизни. Сейчас его работы знают во всём мире.
Билли тихо выдохнула.
— Это... ужасно грустно.
— Да.
Мы ещё немного помолчали.
Потом она неожиданно спросила:
— А ты поэтому любишь искусство?
Я посмотрела на картину.
На эти вихри.
На яркие звёзды.
На маленькую деревню внизу.
— Наверное...
Я улыбнулась уголками губ.
— Мне нравится, что за каждой картиной стоит человек. Иногда счастливый. Иногда потерянный. Иногда упрямый. Иногда сломленный. Но каждый раз это не просто краска на холсте. Это чей-то способ сказать: "Я был здесь. Я чувствовал вот так".
Билли снова положила голову мне на плечо.
На этот раз уже совсем не потому, что ей было скучно.
Она смотрела на картину ещё несколько секунд.
А потом тихо сказала:
— Знаешь...
— М-м?
— Теперь я точно вижу банан.
Я закрыла глаза.
Не выдержала.
И снова рассмеялась.
— Билли...
— Что?
— Ты неисправима.
Она довольно улыбнулась.
— Зато теперь ты смеёшься чаще.
И, если честно, спорить с этим было невозможно.
Что-то изменилось.
Совсем незаметно.
Я даже не поняла, в какой именно момент.
Может быть, после истории про Ван Гога.
Может быть, ещё раньше.
Но теперь Билли уже не тянула меня в следующий зал каждые две минуты.
Она снова взяла меня за руку.
Только теперь не от скуки.
А чтобы идти рядом.
Мы медленно переходили от одной работы к другой, и каждый раз, когда я ненадолго останавливалась, она уже знала: сейчас будет очередная история.
И почему-то слушала её с тем же интересом, с каким ребёнок слушает сказку перед сном.
— А эта? — спросила она, указывая на старинную фарфоровую вазу.
Я улыбнулась.
— Эта гораздо старше, чем кажется.
Она сразу повернулась ко мне.
— Откуда ты вообще всё это знаешь?
— Люблю читать.
— Нет.
— Да.
— Ниндзя, нормальные люди столько не читают.
Я тихо усмехнулась.
— Кто сказал, что я нормальная?
Она несколько секунд смотрела на меня.
Потом очень серьёзно кивнула.
— Справедливо.
Мы остановились возле витрины.
В центре стояла высокая фарфоровая ваза с тонкой синей росписью.
Свет падал так удачно, что казалось, будто рисунок немного движется.
— Видишь дракона?
— Угу.
— Во многих китайских работах дракон символизировал не разрушение, как в европейских легендах. Наоборот. Он был символом мудрости, силы, дождя, удачи и императорской власти. Поэтому такие вещи часто создавались не просто как украшение. Они рассказывали историю.
Билли подошла ближе к стеклу.
Очень близко.
Настолько, что чуть не коснулась его носом.
— То есть...
Она прищурилась.
— Это как комикс?
Я посмотрела на неё.
Потом на вазу.
Потом снова на неё.
— Вообще...
Я рассмеялась.
— Очень древний и очень дорогой комикс.
— Так понятнее.
Она довольно кивнула.
— Продолжай.
И я продолжила.
Мы переходили из зала в зал.
Я рассказывала ей о художниках.
О скульпторах.
О том, почему на старых портретах люди почти никогда не улыбаются.
О том, как менялись стили живописи.
О символах, которые большинство посетителей даже не замечает.
Иногда Билли перебивала меня совершенно неожиданными вопросами.
— Почему у половины людей на портретах такой вид, будто их заставили прийти?
Или:
— Они специально рисовали младенцев такими... странными?
Я смеялась.
Объясняла.
Иногда честно отвечала:
— Не знаю.
И это её почему-то радовало ещё больше.
Через некоторое время я заметила одну вещь.
Каждый раз, когда я начинала рассказывать, Билли уже не смотрела на картину.
Она смотрела на меня.
Очень внимательно.
Настолько, что однажды я остановилась на полуслове.
— Что?
Она моргнула.
— Ничего.
— Тогда почему ты так смотришь?
Она улыбнулась.
Совсем легко.
— Потому что ты красивая, когда чем-то увлечена.
Я тихо выдохнула.
— Это запрещённый приём.
— Какой?
— Делать комплименты посреди рассказа.
— Почему?
— Потому что после них я забываю, о чём говорила.
Билли победно улыбнулась.
— Работает.
— Очень.
Она довольно качнулась с пятки на носок.
Потом снова посмотрела на очередную картину.
— Ладно.
— Что?
— Рассказывай дальше.
Я подняла бровь.
— Точно будешь слушать?
Она подошла ближе.
Настолько, что наши плечи соприкоснулись.
— Конечно.
Ненадолго задумалась.
И уже совсем тихо добавила:
— Мне вообще кажется... я сегодня больше слушаю не про картины.
— А про что?
Она переплела свои пальцы с моими.
И улыбнулась той самой улыбкой, которую берегла только для меня.
— Про тебя.
Я вопросительно посмотрела на неё.
— Когда ты рассказываешь об искусстве, ты каждый раз немного рассказываешь и о себе. О том, что замечаешь. Что чувствуешь. Что считаешь важным. Поэтому... мне интересно не только то, на что мы смотрим.
Она слегка сжала мою ладонь.
— Мне очень нравится смотреть, как ты оживаешь, когда говоришь о том, что любишь.
На мгновение музей снова стал совершенно тихим.
Только теперь эта тишина была наполнена не картинами.
А нами.