Вы пришли умереть

Кай зашёл в сарай, и в нос ударила сырость и благоухание плесени. В углу, за кучей коробок, сгорбившись сидел Эстебан, нависая над обогревателем. Он дрожал, руки сжаты в кулаки, челюсть плотно сжата, с носа каплями стекает вода. Бог подошёл почти вплотную и провёл над другом несколько раз рукой. Одежда стала высыхать быстрее, грязь и пыль растворись, воздух в помещении стал чистым и тёплым.

— Вот это да! Вот это колдовство. Наверное, это добродушный бабаец и рода бабайцев наколдовал, — Эстебан поднял голову и уставился прямо богу в глаза.

— Я же вкрутил невидимость, — растерянно пробубнил Кай.

— Врубил. И ничего более очевидного. Как понять, что мой дружище Кай рядом? Ощущение, что тебе нассали в штаны: тепло, влажно и какой-то долбаёб, не знающий о такте и личных границах, так плотно к тебе прижался, что чувствуешь его кислое дыхание на своей шее.

— Можно было и повежливее.

— Уже успел смотаться к моей маленькой версии и колени сломать? Или чем там боги нынче развлекаются.

— Я не хотел тебя бить. Я вообще в первый раз дрался. У меня там нет секций по боксу.

— Неплохо. Учишься иронизировать. Как жаль, что мне насрать, — Эстебан привстал и пытался было поправить воротник, но он наполовину свисал с рубашки, окончательно не выдержав компульсивных одёргиваний.

— Ты его так скоро окончательно оторвёшь.

— Может в этом мой секретный замысел: на самом деле я — бог с небес и как только воротник оторвётся, мир в труху и всё такое.

— Смешно.

— Вот совсем же не смешно, — грустно пробубнил Эстебан и одним рывком оторвал воротник с рубашки. Он театрально зажмурился, медленно приоткрыл один глаз и карикатурно громко выдохнул, вытерев воображаемый пот со лба, — Тебе чего надо-то? Ещё куда-то слетать в качестве карманной говорящей собачки?

— Я пришёл извиниться и пригласить тебя на праздник дружбы, — заискивающе мягко протянул бог, подмигивая парню.

— Ты вот так лучше не делай в приличном обществе. Не так поймут, не туда отведут и вообще: законы и для богов законы, особенно уголовно наказуемые. А что за день дружбы такой? Хотя лучше не говори. Как боги с незнакомцами поступают я видел. Страшно представить, как вы с друзьями…

— Да заткнись ты уже. Я придумал этот праздник для тебя! Мы отправимся в любое время, в любое событие, да хоть к любому человеку, что жил или живёт сейчас. И делай что хочешь.

— Уголовно наказуемо, – гнусаво пролепетал парень.

— Да делай ну вообще, чего захочется, правда, я всё сотру потом и верну как было.

— Чего, даже убийство?

— Даже убийство.

— Э-как вина тебя гложет. Ну и пусть гложет, мне ничего от тебя не надо. Ну и убийства меня не привлекают, я же не писехвост, или как там ты говоришь.

— Психопат…

— Точно! Он! — громко продекламировал Эстебан, небрежно подняв указательный палец вверх.

— Что мне сделать, чтобы ты меня простил?

— Родиться обратно. И желательно в этом воплощении быть червяком с большими ягодицами. Хотел сказать «булками», но авось ты прям обратишься в червяка с багетами или там булкой-ромашкой.

— Серьёзно? Если я стану червём с большим задом, ты меня простишь?

— Неа, не прощу. Стоило сказать после и добавить нечто пафосное, типа «твою гнилую натуру это не изменило», но я — не ты, мне чувства других людей не безразличны. Даже твои.

Каэль сел на ящик и громко зарыдал. Он выл так, как раненые звери: вырывая каждый звук из груди, оповещая о своей боли всю планету, так, словно это был самый последний бой и дальше лишь тьма и забвения. Крик сменялся нечленораздельными звуками, хлюпаньем, рычанием, кашлем. Он бил себя по лицу, шее и животу, так быстро и сильно, что успокаивать его принялся не только Эстебан, но и Дауди, который не хотел вернуться в тело с трещиной в ребре или фингалами.

— Мужик, хорош! Ну поиздевается над тобой дружок немного, да простит, не конец света, — тараторил Дауди.

— Эй, Кай, ты это, угомонись, ты чего? Ну да, может я немножко перегнул, но я просто урок преподать хотел. Это такой быстрый экскурс в человеческие чувства, — убеждал Эстебан, бегло вытирая лицо Каэля и потряхивая его за плечи.

— Я — не бог, а пугало, чучело! Я ничего не знаю своих же творениях, они меня меньше, чем за земные сутки возненавидели и вообще! Я останусь один и умру один, ведь Дана меня раскусила и потому сбежала сюда от меня! Я бы тоже от себя сбежал, – громко и протяжно ревел бог.

«Ну и ребёнок», — одновременно подумали Эстебан и Дауди. Синхронность на этом не закончилась: они одновременно влепили Каэлю пощечину.

— Изнутри пощёчина смешно чувствуется, а вот снаружи, – задумчиво отметил бог, потирая щёку.

— А тебя и изнутри успокаивают? Кто?

— Дауди. Он проснулся. Неплохой парень, вы бы подружились.

— Не сомневаюсь, — осторожно кивнул Эстебан, как-то по-особенному вдумчиво заглядывая Каю в глаза.

— Нет его уже там. Он убедился, что я себя, точнее его, больше бить не буду, и опять ушёл в спячку.

— Сам ушёл? – недоверчиво спросил Эст.

— Сам. Я предлагал остаться, но он не хочет. Своим появлением я разрушил его религиозные и философские убеждения. Теперь он не особенно хочет жить, и я пообещал стереть ему память, как всё закончится.

— Что делает с человеком божственная компания, — саркастично подметил Эсетебан и тут же запнулся, он заметил пустой взгляд Кая, его растерянность и сжатость, — Но вот если бы ему предложили любое желание…

— Он хочет смысл. А я ему его не дам. Какой смысл у лабораторной мышки? Как объяснить ей её ценность?

— Ой да завязывай. Философ из небесных трущоб. У нас праздник дружбы, а он уже пьяный на кухне в пять утра барагозит, — Эст отвернулся и смотрел в зеркальное отражение окна, как огонь поддевал глаза Кая, как румянец снова разгорался на его щеках и в уголках губ оживала наивная улыбка.

— Ты решил кого-то убить? – восторженно воскликнул бог.

— Не сегодня, это пусть будет на День рождения. А пока просто смотаемся в пару мест, — отчеканил парень, стараясь не сильно таращить глаза на перевозбуждённого Кая.

***

Оглушительный рёв заставлял сердце трепетать, как у кролика. Уровень кислорода так запредельно низок, что голова практически превратилась в тяжёлый шар, который едва мог удерживаться на слабой шее. Каэль спешно прикоснулся к своему носу, а затем к носу Эстебана. Кислородные маски быстро привели мужчин в чувства и вернули ясность рассудка.

— Ты меня убить захотел? Меня? Бога? — затараторил Кай.

— Я просто хотел увидеть динозавров. Если бы я захотел тебя убить… А, забудь.

— Нет уж, говори.

— Знаешь, как заинтересовать дурака?

— Как?

— Завтра расскажу.

Каэль уставился на парня в недоумении, моргая так часто, как не трепещут крылья колибри. Он смотрел словно внутрь Эстебана, вглубь его подсознания, пытаясь найти в нём частицу Даны. Только она умела вывести его из равновесия, задеть те тонкие струнки, о которых он сам не догадывался.

— Ты болван, Эст.

— А ты — дурак, Кай. Какими ещё очевидными фактами перекинемся?

— Почему динозавры? Самый бесполезный филлерный период планеты. Но пропустить нельзя. Если его пропускаешь, то по какой-то причине планета в итоге раскалывается надвое.

— В детстве каждого происходит период его первой одержимости: космос, древний Египет или динозавры. У меня вот динозавры. Трицератопс — кумир, недостижимый идеал и оплот величественного могущества, — мечтательно протянул Эстебан.

— Это у каждого в детстве происходит? Как программный сбой или это что-то вроде выбора, определяющего судьбу?

— С этой стороны я никогда не думал. Про выбор, определяющий судьбу. Хоть мне кажется, статистика успешности и корреляция с первой обсессией точно кем-то уже посчитана. В миру же всё проще: мы знакомимся с миром и наш крошечный ум не может не восхититься всем многообразием красоты и загадочности тайн прошлого. Мы не можем спросить у Египтян, как так они построили свои пирамиды, как такая могущественная цивилизация вдруг канула в небытие. С динозаврами та же история. Вся планета принадлежала им и вдруг их не стало.

— Невозможность получить ответ так вас волнует?

— А тебя нет? Ты не получил ответ на вопрос «Почему ты бросила меня в классном небесном кабинете и утопала к чумазым голодранцам на Землю» и прискакал сюда. Наше отличие лишь в том, что ты можешь утолить свой голод, а мы — нет. Ладно, тс-с, — парень поднёс указательный палец к губам, — потом поболтаем, дай насладиться видом.

— И то верно, — задумчиво прошептал бог и окинул взглядом раскинувшеюся зелёную поляну. Только что на её месте были дома, электрические столбы и асфальт, по которому вальяжно катился автомобиль. Сейчас это поле битвы, где драма состоит не в покупке новой вещи или разбитом сердце, а в выживании, в самой его сути.

Микроцератопс неспешно перебирался из своего импровизированного укрытия в другое, более безопасное место, но не успел он выйти, как его уже настиг и растерзал Велоцираптор. Люди не были знакомы с динозаврами, но сквозь лета усвоили жестокий закон выживания.

У людей он из дуэлей и состязаний всё больше внедрялся в тонкую психологическую среду. Тебя с меньшей вероятностью застрелят, чтобы показать свою значимость или утолить голод насилия, но сделают так, что ты будешь мечтать, чтобы тебе лучше сломали ногу, чем очернили репутацию или раскрыли самые сокровенные тайны

Мир неприкрытого насилия кажется таким жестоким и несправедливым, но что может быть честнее, чем мир без судей. Где судьба решается без участия третьих лиц. Есть ты и мир, а всё остальное – череда везения, скорость принятия решения, отточенная ловкость и щепотка удачливости быть в нужном месте и в нужное время. Что же делать в мире ложных идеалов? В мире, где обстоятельства и судейство могут вырвать тропинку, по которой ты шёл, из земной тверди и присыпать её травой, словно и не было её никогда.

Топчи новую. Раз протоптал и забрали. Второй. На третий-четвёртый ноги уже не держали, пошёл обратно. Жадный толстобрюхий социальный мир сожрал твой путь вне твоего желания, старания и навыков. Просто он избрал другого героя и подарил ему все твои тропинки. Ты ещё находишь, а ему, героическому герою из рода героевичей, нечего тратить время на такую ерунду. Ему по тропинке к успеху идти. А для тебя идти – уже успех.

— Я насмотрелся, спасибо. Можем ехать дальше, — звонко отрапортовал Эстебан, выдёргивая бога из грузных размышлений. Он по-детски топнул ножкой и мягко улыбнулся.

— Точно? Может, ещё хочешь посмотреть?

— На что? Как одна маленькая козявка ест козявку поменьше? Я это могу и дома посмотреть. Динозавры впечатляют, когда о них размышляешь. Быть рядом с ними и помышлять о том, вот бы их повидать – две разные вещи. Мне видимо всегда было по душе грезить о динозаврах. Вот увидел я их сейчас и словно на 30 лет постарел. Всё почему? Мечта испарилась. А жизнь без мечты — не жизнь.

— Так мы домой?

— Куда! День дружбы в самом разгаре, а мы домой? Ну нет, есть ещё два места, туда полетим.

— А если ты и там постареешь?

— Значит, стану первым человеком с летоисчислением со знаком минус, – добродушно пошутил Эстебан и взял Кая за плечо, – спасибо, что возишься со мной. Не знаю, почему мне так нравится над тобой подшучивать, может, у тебя типаж шутительный. Если серьёзно, то даже если я сегодня умру, буду счастлив от того, что мои самые смелые мечты исполнились. У меня одного. На всей планете и за все её года существования.

Я тебя стыдил, шутил, гадости говорил и хорошенько врезал, хоть всё это и за дело было, а ты так пытаешься со мной подружиться. Видимо ты не юлишь и действительно проникся тем, что сам создал, и уже не так беспечно относишься к планетянцам.

Кай одобрительно кивнул. Ему хотелось вступить в диалог, сказать, как он дорожит обществом Эстебана, как ему нравится Земля и что он готов поселиться в доме напротив вместе с Даной, обрести человеческие тела и исследовать Землю и как учёные, и как её новые обитатели. Однако бог промолчал. В горле пересохло и желудок свело от внутреннего тремора. Если он откроется и поделится с другом чувствами и будет снова высмеян, даже огромных масштабов божественное эго не выдержит и сожмётся в крошечную чёрную дыру. Рисковать перед встречей с Даной и омрачаться до такой степени было нельзя. Он подарил другу короткую улыбку, поправил выбившуюся прядь волос и взял его за край куртки, перенося в его следующую желаемую фантазию.

***

27 декабря 1925 года в гостинице «Анпетер» было на удивление тихо. Вот-вот год земной сменится новым и в пору людям шуметь да баловаться, но постояльцы тихо дремали в своих номерах. Пыль медленно кружилась в первых рассветных лучах холодного зимнего солнца. Было 9 утра и лишь сейчас город неспешно оживал, купаясь в столь драгоценном жидком золоте, таком редком и от того наиболее ценном в величественном Ледограде.

Двое мужчин в чёрных твидовых плащах не вызвали бы ни у кого вопросов, будь их появление заметным и эффектным, как в боевиках, что появятся через десятки лет после событий этого дня. Каэль вдохнул пыльный воздух сонного гостиничного коридора и внутри него что-то защекотало. Не от того, что пыль раздразнила носовые пазухи и нетерпелось чихнуть, вовсе нет. Его первое ожидание, как человека. Тайна, загадка, что не даёт покоя так сильно, что щекочет изнутри.

Сперва динозавры, теперь — странное пыльное место, явно не в том же городе, что живёт Эстебан, и не в том же времени. Ему подумалось, что это день его рождения или особенный день для кого-то из его семьи. Висок сдавило, а чувство трепета сменилось клокотанием в области ярёмной ямки. «А ведь я ни разу не спросил о его семье. Он вот про отца моего знает, и про братьев, если их можно так назвать, конечно...». Желание показать Эстебану, что есть душа и как широка она у божеств, было таким сильным, но божественные поступки, а точнее невнимательность божественного размаха снижала вес всех возможных слов, мудростей или скромных поступков.

— Эсти, это место такое…

— Красивое, да? Мне тоже нравится: вдыхаешь саму историю, трогаешь за невидимые струнки, чувствуешь, как нащупываешь точку невозврата и… Она ускользает.

— Это какое-то важное для тебя место? Что-то из детства?

— Ой, да побойся бога, — Эстебан скривил лицо, словно Кай сказал одну из самых очевидно нелепых вещей и тут же заливисто рассмеялся. — В смысле не чуди, боже! Ты видел, в какой конуре я живу? Со Смогтером это не имеет ничего общего. Точнее, с Ледоградом. Я тут и не был никогда. Никто не был из моих. Только в киношках видели и мечтали, как попадём и будем на всякие здания красивые смотреть да представлять себя героем какой-то феерической истории. Нередко криминальной, конечно.

— То есть мы прибыли не в твоё воспоминание?

— Ты очень интересно мыслишь, Кай. Серьёзно. Я таких, абсолютно лишённых дедукции, людей, ну или как тебя назвать, вижу впервые. Динозавры вот — моё воспоминание? Гостиница, которую не каждый встречный мог себе позволить, это больше про мечты или сны, чем про реалии моей скромной жизни.

— Ну, прости, что пытаюсь быть небезразличным! — голос дрогнул,взбешённо взвизгнул Кай. – Я просто пытаюсь быть тебе другом: спрашиваю что-то, делюсь чем-то, но ты упорно игнорируешь меня, мои чувства и эмоции!

— Да чего ты верещишь, будто тебе на ногу нассали? Тебе тринадцать лет или чо? И то, это я сейчас очень оскорбил всех тринадцатилеток. Ты вневозрастной еблан, парнишка.

Щёки Каэля горели, лицо приобрело пунцовый оттенок, вены на руках набухли, а ладони непроизвольно сжались в кулаки. Бог вдруг стал топтаться на месте, отбивая нечёткий рим, силой давя всей ступнёй в пол. Он размахивал кулаками, топал ногами, подвывал, как раненый зверь. Внутри него будто всё разом воспалилось: сознание, подсознание, тело, чувства — всё горело и требовало незамедлительных действий, но он не знал каких и от того раздражение накрыло новой волной, не дав затихнуть старой.

— Держи салфетку, — Эстебан протянул платок из кармана и настойчиво вложил его богу в руки.

— Зачем?

— У тебя сто процентов ладошки вспотели.

— Ты знаешь, что это? Пока меня снова не захлестнуло, помоги, дай что-то, какое-то снадобье или там совет. Я могу от этого умереть? Ну, человеческое тело. Что это за дрянь такая? Это вот эти ваши ХРИПИПы?

— Нет, это не простуда. Хотя лучше бы ты ею заразился. Это пубертат. Твоё эмоциональное состояние сейчас вступило в эпоху подростковых проблем: мозг кипит, тело корёжит, от всего воротит и сам себя бесишь.

— Это надолго?

— Некоторые вещи с тобой навсегда. У одних это РПП с рецидивами по всему отрезку жизни, другие живут со шрамами. Метафорически и прямо говоря.

— Что за шрамы?

— Ты не поймёшь. Да любой, у кого они есть, предпочтёт, чтобы никто другой это не понял, не пережил то же, что и он. Тебе могут попытаться объяснить, но это что-то такое личное, глубокое и болезненное, что… Кто знает, тот знает, короче. Ты вот не знаешь. И хорошо. И заебись.

— Я такой болван.

— О! Вот оно! Это чувство уже с тобой навсегда. Скоро диплом человека тебе выдадим, божоночек ты мой! — Эстебан захлопал в ладоши, насмешливо прыгая вокруг уставшего Кая.

— Пока мне легче, может, продолжим? А то я опять тут…

— На говно изойдёшься?

— Да, я не до конца понимаю суть, но звучит так, будто подходит к этой ситуации даже слишком хорошо.

Эстебан зашагал по лестнице на второй этаж и подбежал к комнате номер 5. Он застыл у двери, словно боясь спугнуть её. Будто она сейчас сорвётся с петель и умчится колесить по широким улицам Ледограда, а на её месте останется лишь голая стена, замуровавшая загадочного гостя, к которому так жаждал попасть парень.

Неожиданно двери отворились, и из них юркнула невысокая женщина. Её лицо укрывала толстая шаль, через которую можно было рассмотреть большие печальные глаза, мокрые от свежих слёз. Человек в комнате не мог услышать последние слова, что она пробормотала, выскочив от него. Эстебан же отчётливо услышал «Ему нужна помощь. Использовать вместо чернил собственную кровь».

Эти несколько фраз, столь эксцентричных и, хоть и волнительно, но небрежно отчеканенных, казалось, подарили парню надежду. Сутулость в плечах ушла, ей на смену пришла широкая гордая поза, осанка, которой позавидовали бы ортопеды. Он подошёл ближе к двери и упёрся в неё лбом.

— Он там. Грессен Нессен. Мой любимый поэт.

— Твой кто? Поэт? Твой любимый поэт? — Кай выдавливал из себя каждую букву, он, не моргая, смотрел на Эстебана, словно это он впервые повстречал бога и тот заговорил с ним на его языке.

— Угу. Он самый. Я его поэму про чернильную тень знаю наизусть. Здоровенная такая, но я её обожаю. Она как будто про меня написана.

— Допустим, — всё не моргая продолжил Кай. — Ты хочешь с ним познакомиться? Спросить что-то? Я могу это устроить, без проблем.

— О, не стоит, спасибо. Он сегодня умрёт. Я хотел увидеть, как он провёл свой последний день. Не хочу влезать в нить пространства и времени ради собственного любопытства и эгоизма. Просто хочу узнать, был ли он хоть чуточку… счастлив.

— Ты войдёшь?

— Только когда придут гости. Не сейчас. Мало ли, чем там одинокий мужчина утром занимается. Не такое первое и единственное впечатление мне нужно. Не за тем столько километров да летов скакали.

Кай приложил руку к номеру и время ускорилось. Зеваки то и дело выползали из своих крошечных комнатушке да заползали обратно. Когда солнце склонилось в последнем поклоне, к номеру подошла компания: трое мужчин и женщина, что утром уже заглядывала сюда. Гости прибыли и сделали шаг за порог, не зная, что сегодня им предстоит быть в незримой компании бога и его спутника.

На кровати лежал высокий светловолосый мужчина. Локоны обрамляли красивое крупное лицо, несколько мягких завитков легли на веки, прикрывая неплотной завесой небесно-голубые глаза. Сероватого оттенка рубашка подчёркивала бледность мужчины, придавала его обеспокоенному виду некую болезненность. Гости разбрелись по разным уголкам, уселись кто-куда и начали развлекать своего товарища разными светскими забавами. Говорили о философии, погоде, литературе, о недвижимости да о судьбе Ледограда.

Хозяин комнаты был немногословен. Красные влажные веки, казалось, он открывает и закрывает с большим трудом, равно как выдавливает хриплые звуки будто бы воспалённым горлом. Он вдруг привстал и начал декламировать свежую поэму, что только закончил. Это была Чернильная тень. Гости заворожённо слушали, как тихое декламирование сменялось театральными паузами и гортанным криком в конце, когда в комнате с придуманным Грессеном поэтом остаётся лишь разбитое зеркало, ведь чернильная тень всегда жила внутри него.

Когда часы пробили полночь, компания начала разбредаться по домам. Двери захлопнулись и Грессен остался один. Мужчина лёг на спину, повернул голову к окну и, казалось, сосредоточился на тусклом свете фонарей. Эстебан, стоявший неподвижно все часы посиделки, осмелился сделать несколько шагов ближе к своему кумиру. Он присел на край кровати и медленно стал осматривать каждую морщинку Грессена, впитывая его образ, впечатывая и втирая его в свою память. Поэт вдруг повернулся и посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд полный желания жить и, вместе с тем, эту жизнь покинуть встретились со взглядом, что нередко хотел того же от самого себя. Пусть Грессен и не видел Эстебана, парень был уверен, что он почувствовал, предвидел появление внечеловеческого опыта, ведь тот, кто так мастерски владел словом и был столь надрывным человеком, точно мог видеть чуточку больше. Не так, как обычный человек.

— Прощайте, Грессен. Спасибо за вашу жизнь.

— Прощайте, мой друг.

Кай и Эстебен одновременно отшатнулись от кровати поэта и вжались в стену. Взгляд мужчины не поменял своего направления и продолжал сверлить пространство перед собой. Он медленно приподнялся и взял лист бумаги и иглу возле него. Быстрым движением он сделал несколько проколов и принялся выводить кровью слова на бумаге.

— Быстро отсюда, Кай!

— Куда? Уже? Что происходит?

— Я сказал быстро отсюда проваливаем. Сейчас он умрёт, — Эстебан вжался в плечо друга, толкая его и потряхивая.

— Ну не сию же секунду! Чего ты так кипятишься?

— Никто не знает, была ли его смерть самоубийством или это был политический заказ! И я знать этого наверняка тоже не хочу! Не мне владеть всеми секретами человечества. Я для них слишком тупой! — в панике кричал парень.

Кай взял Эстебана за край рукава, и пространство начало медленно закручиваться в вихрь. Эстебан хотел посмотреть на кумира в последний раз, но внимание привлекла дверная ручка, которая, казалось, вот-вот дёрнется и отворит дверь настежь.

***

Белоснежные просторы горных пейзажей простирались на многие километры. Казалось, у них нет ни начала, ни конца. Легко потерять самого себя в таком месте. Слиться с природой, раствориться в потоках ледяного воздуха, стать хрустящей невесомой крошкой на пиковой вершине, сливаясь с ней в одно целое, вне времени и пространства.

Вода остаётся водой, хоть заморозь её, хоть вновь верни в тихое русло самой вольной реки, её химия не меняется, так называемое водное ДНК. Человека разруби да собери заново – не будет он прежним Каем, Эсти или кем-либо ещё. Он будет трупом. Вода же останется водой. Она была ею до нас, впитала наше отражение и будет помнить его задолго после нашей смерти. Останемся ли в этом отпечатке мы? Можно ли запечатать душу в лёд и пустить его в морозные северные потоки? Если я дам воде несколько своих слёз, микрочастицы моей личной воды станут частью большой водной экосистемы? Есть ли в моих слезах микрочастицы души?

Есть ли вообще у меня душа или мозг столь диковинный орган, что придумал себе всё: запахи, твердь, цвет и рельеф поверхностей, чувства и привязанности, боль и желание врезать бабке, что нагрубила в автобусе. Он лишь кусок извилин, плоти и жидкости в кожаном сосуде. Зачем же ему придумывать мне душу. Наделять меня чувством, словно она у меня есть или должна быть. Зачем ему толкать меня в объятия Бога, бить меня, истязать мыслями о греховности собственных мыслей и поступков, которые он сам же мне и диктует.

Есть философская загадка: незрячего человека попросили тактильно ознакомиться с геометрическими фигурами — кубом и сферой. Человек вдруг прозрел. Вопрос: сможет ли он, опираясь лишь на зрение, идентифицировать фигуры? Понять, что есть что?

Эстебан резко открыл глаза. Поток мыслей рассеялся столь же быстро, как дымка тумана, что осталась после перемещения. Он несколько раз топнул ногой, чтобы струсить с ботинка снег, пока не понял, что заснеженный склон был лишь его иллюзией. На этот раз он очутился в месте, что точно видел впервые. Внутренний компас подсказывал, что это место впервые видят глаза человека. Большая зеркальная комната, как в парке развлечений, создавала иллюзию бесконечного количества его собственных отражений. Парень взмахнул рукой и миллионы Эстебанов взмахнули рукой вслед за ним. Он несколько раз помахал сам себе, пока не обратил внимание на Кая, у которого не было отражения.

— Так ты не бог! Ты — вампир! В зеркалах не отражаешься и пьёшь человеческую кровь… Или, в моём случае, нервы.

— Так это и не зеркало, дурачок. Это ты.

Эстебан посмотрел перед собой на ближайшее отражение и заметил, что у зазеркального Эста было проколото ухо. Он быстро дотронулся до своего, чтобы удостовериться, что это лишь трюк Кая. Ухо Эстебана было без серьги, но его отражение сделало тот же жест и вместо того, чтобы опустить руку, накинуло серьгу на палец и легонько прокрутило, будто убеждаясь, что пирсинг никуда не делся.

— Это всё – твои альтернативные начала. Миллиарды секстиллионов Эстебанов. Не могу сказать, что каждый из них кардинально в чём-то от тебя отличается. Есть те, у кого просто цвет глаз другой. Или кто ломал себе кости в детстве. Есть и те, которые делали это намеренно. Эсти-мазохисты. Много разных есть. Знаю, ты сам должен был своё третье путешествие выбрать, но я не мог оставить тебя без подарка! Дарю тебе быстрый просмотр трёх вариантов твоей жизни! — Каэль захлопал в ладоши будто бы ожидая фанфар и бурной реакции, но встретился лишь с обезумевшими глазами друга, что до сих пор не верил, что находится не в зеркальной комнате.

— Спасибо, — нерешительно и медленно протянул парень.

— Если позволишь, я выбрал на свой вкус. Если бы я дал тебе весь список вариантов, всей человеческой жизни точно не хватило бы, чтобы ознакомиться даже с третью.

— Или я мог спросить: «Есть ли версия Эстебана, в которой я..» и подставить, что мне бы захотелось.

— Или так. Но в чём тогда сюрприз?

Бог щёлкнул пальцами и отражения исчезли, все, кроме одно. Он стоял прямо напротив Эстебана и будто смотрел ему в глаза. Несколько коротких шагов чтобы уменьшить дистанцию и вот два одинаковых человека неотрывно смотрели друг на друга. Эст медленно и аккуратно приложил ладонь к зеркальной поверхности, пытаясь понять, твёрдая ли она или представляет собой некий прозрачный портал.

— Это как большое окно, ты не пройдёшь сквозь него. Ну, технически можешь, но его придётся разбить и ещё это нарушит чинный ряд вариантов, а это приведёт…, да я и сам не знаю, к чему. Не было такого и не смогло бы быть ни при каких вариантах.

— И что дальше?

— Присаживайся поудобнее!

Сзади мужчин появились два мягких пуфа, в которые они незамедлительно сели. по левую руку от Эстебана и по правую от Каэля стояли небольшие журнальные столики с напитками, свежими фруктами и горячими закусками. Кай дотронулся до Эсти и облачил его и себя в широкие чёрные прямые брюки с вензелями из золотых нитей и свободного кроя белые шёлковые рубашки.

— Это у меня дома обычная роба, как вы говорите, но у землетянцев, я смотрю, она считается признаком статуса!

— Если мы в 90-х в Ансили и наши родаки только увидели новые зарубежные товары, но ладно, допустим. Мы будем телек смотреть?

— Скорее киноленту в кинотеатре. Хочешь, сделаю, будто мы на вершине горы? Или у тебя дома?

— Давай в ночном лесу. Не хочу сидеть в этой белоснежной стерильной комнате, будто по завершении фильма выползут космические щупальца и засунутся мне в жо…

— Лес так лес, — бог снова щёлкнул пальцами, и вот уже пуфы с большим экраном расположились на тихой полянке в сосновой роще.

На экране появился Эстебан. Он выглядел практически идентично версии, что сидела рядом с Каем, но что-то настораживало в его холодном взгляде, грязной одежде и отрывистых движениях. Присмотревшись стало ясно: уши, шея, футболка, штаны – всё было измазано кровью.

Картинка сменилась видом от первого лица. На земле лежала молодая женщина. Её белая кожа местами приобрела жёлтый трупный оттенок. Ногти были вырваны, как и часть скальпа. Множественные раны от удара ножом словно сияли изнутри: луна подсвечивала запёкшуюся кровь, будто пытаясь нарядить несчастную леди, подарить ей последние драгоценные украшения, скрыть её раны в свете небесного тела.

Руки обхватили обмякшее тело и приблизили его к губам маньяка. Он с силой впечатался носом в шею жертвы, жадно вдыхая запах смерти. Капелька слюны упала в ложбинку, и он тут же слизал её, после чего взял остатки волос девушки, намотал на кулак и поднял её голову вровень со своей. В пустых глазах, покрытых печатью смертельной пелены, отражалось уже не человеческое лицо, а гримаса зверя. Последнее, что увидели мёртвые глаза, были белые зубы, вгрызающиеся в лицо. Экран стал вновь стеклянным, в котором уже стоял спиной другой человек, очертаниями смутно напоминающий Эстебана.

— Это что, мать твою перемать, только что было? — парень вскочил, схватившись за голову, и тут же, споткнувшись, упал на колени, — Это я? Это правда я? Где-то в пространстве и времени существую вот такое я? Чудовище Эстебан?

— Я знал, что ты будешь впечатлён! Удивил я тебя? — сияя вопрошал Каэль.

— Удивил? Ты меня уничтожил морально! Ты, гнида, мне психику сломал! Я — убийца! Почему я её убил? Это вообще кто, блять, такая?

— Да не кипятись ты! И хватит на меня орать. Убийца, значит, он, а орут на меня.

— Я тебя сейчас убью, собака, — Эстебан подполз к Каю и схватил его за штанину, пытаясь стянуть с пуфа.

— Эй, фу, ну-ка брысь, — бог лениво пытался отползти назад, — Эсти, абсолютно у каждого человека есть маньячный клон где-то в пространствах множественных вселенных. Ты тут не особенный. Ведь здорово, что ты такой не в своей реальности?

— Здорово, конечно… Мне теперь даже страшно представить, каких чудовищ ты ещё подобрал в этот дивный киновечер, — Эстебан распластался на голой земле и повернул голову к экрану. — Врубай свою шарманку, пока шок не прошёл.

Человек, что стоял спиной, повернулся. Гладкое ровное, немного загорелое лицо раскраснелось от летнего зноя. Каштановые кудри игриво подпрыгивали в такт освежающему ветерку, что так кстати обдувал обгоревший аккуратный нос и круглые плечи. Говорят, что существование женщины — доказательство великодушия бога, что позволил мужчинам жить рядом с столь совершенной красотой.

Девушка, что была на экране, была же прямым доказательством существования силы, столь могущественной и щедрой. Поверить, что такую красоту сотворила природа, было сложно. Идеал. Пышущая здоровьем и силой, обладающая таким магнетизмом, что любой прохожий за взмах чёрных, как смоль, ресниц был готов стать её рабом.

Появилось изображение от первого лица: , сегодня она проводит день в кругу подруг на берегу реки. Эстимента, так её звали, сидела на песке и наблюдала, как плавные ритмичные волны укрывают её ступни и вновь стыдливо пятятся назад. Она откинула голову назад, подмигнула облаку, что напоминал по форме большую морскую звезду. Сзади вдруг кто-то подхватил её на руки, закинул на плечо и начал тащить вглубь, подальше от берега. Девушка лениво стучала по широкой спине кулаками и заливисто смеялась.

Загадочный воришка перекинул её руки так, чтобы они обхватывали его шею, ноги она обвила вокруг его торса. Даже при направленных солнечных лучах его зрачки расширялись каждый раз, когда она ему улыбалась. В отражении изумрудных глаз было видно счастье мирского покоя и растекающегося наслаждения юности, что только вступила в зенит. Мир этой леди ещё не тронут злом, трагедией или бедой. И не будет. Ей суждено прожить долгую жизнь, полную и счастливую.

Вдруг картинка сменилась. На экране видно, как сухие потрескавшиеся руки нервно теребят край надорванной футболки. Девушка поднимает взгляд и окидывает им небольшое собрание зевак. Позади того, что сидел напротив, в зеркальном отражении была уже не роскошная красавица. Впалые щёки подрагивали от того, что девушка интенсивно их кусала изнутри. Синяки под глазами и жидкие волосы в сочетании с неестественной худобой намекали на самые худшие варианты развития событий. Она прокашлялась и начала свой долгий монолог:

«Выбор есть у каждого» — трубят на каждом шагу. Будь у меня выбор, всё вышло бы совершенно иначе. Представьте, идёте вы по городу, люди приветливы, сухой старичок, небрежно отряхнув пальто вдруг смотрит на вас и расплывается в доброй, ободряющей улыбке, а мир так прост и понятен. Вы решаете сесть на лавочку, чтобы насладиться каждым медленно уходящим в прошлое мгновенье, как вдруг накалываетесь на синю иголку.

Обычная синяя иголка торчит из спинки лавки, но после её укола мир в миг становится серым и унылым, как в старых нуарных фильмах. Старичок теперь кажется мерзким извращенцем, пялящийся на вас, как на кусок молодого мяса, а яркие краски начинают давить и вызывать приступы тошноты. Солнечный свет кажется враждебным, словно ультрафиолетовые лучи хотят сделать на вас аппетитную корочку и если присмотреться к своему отражению в витрине магазина можно увидеть едва уловимый дымок. Вот мне и представлять не нужно.

Помню, как прошла неделя с того злополучного дня, как я накололась на синюю иголку и тогда всё, что раньше мне казалось интересным, стало безжизненным, ненастоящим, словно пластмассовым. Еда пресная, окружение раздражительное, та баба в зеркале мерзкая, с маленькими свинячими глазками и печатью кретинизма на жирном безобразном лице. Каждое утро я просыпалась, не видя смысла просыпаться в мир, где мне нет места. Каждый вечер я выходила, в надежде, что найду ту самую синюю иглу и разломаю её с такой яростью...

Облачаясь в костюм человека, бессильно брожу по знакомому квадрату. Почему раньше не замечала, как неухоженный мой район? Это же пристанище для маргиналов: мусор вместо перекати-поля кружит в потоках ветра, собачье дерьмо создаёт причудливый узор минного поля, где выйти не обосранным во всех смыслах слова практически невозможно. Если уж горвласти так насрать на нас, почему нам не насрать на себя? Да невозможно быть окружённым мраком и дерьмом и оставаться этакой ромашкой на дермополе.

Высотки бессмысленно царапают небосвод, раздуваясь и треща по швам от количества мерзких, так отчаянно цепляющихся за свою жизнь людишек. Ежегодно одни необременённые интеллектом глазёнки сменяются другими, не менее тупорылыми и обречёнными. Начинает казаться, что синяя игла – не только проклятие, а и дар, дар видеть истинную изнанку мира, вкусить горчащий вкус отчаянья, не быть ослеплённым безумием надежды и светлого будущего.

Кот игриво заискивает с трупом сороки, дети ковыряют в носу осколками бутылок, пока мамашки пялятся в мобилки, словно от часов у экрана зависит их благополучие. «Сфоткай меня с сынишкой, Ирка, но как-то прикольно, чтоб Славик, долбаёб, не козлился и написал наконец, когда вернётся с «рыбалки»», кричит одна мамашка другой. Славик, не возвращайся с рыбалки. Заплыви на своей древней лодке так далеко, как можешь и пусть тебя несёт течение, может хоть тебе повезёт выбраться из этого ада, что нормальной жизнью зовётся.

Неподалёку от детской площадки сверкнула уже знакомая тонкая искра. Я нашла тебя, но что теперь делать? Изменится ли что-то, если я тебя сломаю? Не сломаюсь ли от этого я? Пока судорожно перебирала вопрос за вопросом к игле подошёл мужчина. Глаза были наполнены тоской и осмысленностью, тем, что я уже не надеялась увидеть среди обитателей этого гетто-клоповника. Он посмотрел на меня и протянул руку, словно говоря: «Здравствуй» или «Подойди, не бойся». Мужчина был бледный, под иссия чёрными глазами мягкой тенью дублировался их цвет. В сумраке вполне могло показаться, что это смерть расхаживает среди живых, но у смерти было имя, и сама она была вполне смертной.

«Туктар. Меня зовут Туктар, а тебя?».

Туктар оказался довольно нетривиальным собеседником, его речь лилась мёдом, так просто и органично он рассуждал о философии, проблемах человечества, о власти и том, что сделал бы он будь у руля. Мне казалось, что я на выступлении партийного деятеля или древнегреческого оратора. Потёртая лёгкая не по сезону куртка раздувалась от порывистого весеннего ветра, спортивные штаны были по гранжу в дырках и чём-то, по цвету, напоминающему пепел, а через них виднелась синюшная кожа, которой явно не нравилось такое халатное отношение к нарядам не по погоде.

Когда он закончил рассуждать о бренности бытия я осмелилась задать вопрос, что же это за иглы такие и что с ними делать. «Синяя игла, да. Мы с ней встретились лет 5 назад. В те времена я был похож на этих идиотов с пластиковыми улыбками, мне также нравились эти животные радости типа купить огромный стакан кофе и сфоткать его хер пойми зачем, позалипать на звёзды или там на кроны деревьев. Именно в такой день я и случайно наткнулся на иглу, которая оцарапала мне ногу и всё, пять лет как следую за зовом иглы».

Зов синей иглы… Звучит даже интересно, но я так и не поняла, что эта игла символизирует и почему после неё мир похож на месиво, вместо привычной и мягкой колыбели жизни. Туктар молчал и я расценила молчание, как то, что однажды сама пойму. Он осторожно поднял иглу с земли, отряхнул от грязи и провёл ей по тыльной стороне ладони. «Дамы вперёд», сказал он и протянул её мне. «Зачем? Что мне это даст?». Он молчал, недолго посмотрел в даль и выхватил её из рук. «Мне больше достанется», грубо отчеканил Туктар и проколол палец. Маленькая аккуратная капля крови проступила, а собеседник вдруг печально улыбнулся и продолжил «У меня всё было, работа, девушка красивая, звонилка дорогущая, знаешь сколько можно было бы купить таких синих иголочек, сдав я её в ломбард? Много, я же её сдал, очень-очень давно.

Синяя игла – это про храбрых, про тех, кто не боится. Я знал труса, который, когда понял всю жёсткость этой, казалось бы, иголочки, и чуть не умер, так резко бросил следовать зову. Трус, меня тошнит от таких ебаных слюнтяев. Те, кто уважают синюю иглу, она всегда их благодарит их, одаривает щедро, отвечаю. Да каждый второй следует её зову, маскируется просто под обычных дебилов». Звучал Туктар не очень убедительно, особенно учитывая его внешний вид, но зацепили меня слова про трусость. Иголка проколола ладонь и вдруг на лице появилась грустная понимающая улыбка.

Прошло так много лет с момента знакомства с зовом синей илы. Не помню, кем я была до неё, не знаю, кем хотела бы стать, когда вырасту. Солнечный свет стал невыносим, от него так кружится и гудит голова, а от громкого смеха так и тянет вывернуть всё нутро наружу. С Туктаром наши дороги разошлись почти сразу, я нашла потом кучу других последователей, мужчин, женщин, старых, сверстников, совсем юных, и все, как один были уверены, что зов синей иглы несёт, на самом деле, свет, тот свет, который спасёт этот обречённый мир. Правда все эти годы казалось, что тьма только сгущается над нами, и свет – не более чем выдумка, чем обманчивый оазис. Жить стало нестерпимо, особенно в обществе тех, кто не следует её зову, кто не понимает нас, кто не понимает меня.

Все годы мне удаётся держать баланс, оттягивать время, когда я стану похожа на Туктара и внешне и по повадкам, потому я выхожу на зов или ночью, или на выходных и там, где не встречу знакомых «обычных». Сегодня в одну из таких вылазок я снова увидела Туктара. Точнее то, что от него осталось: раздутое как шар тело лежало у той самой скамьи, с которой когда-то начался мой путь. Колтуны волос не могли пошевелиться на ветру от собственного веса. Руки, точнее лапы, грязные, в кровоточащих ранах и шелушинках чесали синее одутлое лицо. Наверное, я узнала его по глазам, таким же чёрным, как самая тёмная ночь, такими же грустными и полными далёкой от моего понимания мудрости они были.

— Привет, Туктар. Это я. Как ты?

— Здравствуй. Да потихоньку, знаешь, сегодня аж четыре иглы нашёл, я вообще чемпион по зову, ты знала? Да тебе и не понять, ты ещё молодая, видно только недавно услышала зов? Таким как ты нужно постараться, чтобы игла их увидела, чтобы отметила. Я только одну девчонку знал, у которой потенциал был, прям видно было, что зов иглы у неё в крови, что потомственный дар, такое видно сразу. Похожа ты на неё кстати, и такой же огонёк виднеется. Интересно, что с ней стало».

Туктар лежал на холодном асфальте и словно не чувствовал, как сыро и зябко вокруг, он был так ослеплён светом синей иглы, её манящим, сверкающим зовом. Это очаровывало, то, как человек романтизирует обычную иголку, которая, к тому же отравила ему всю жизнь, которая забрала его у самого себя. Я опустила глаза от стыда и заметила, что Туктар и не смог бы встать, так сидел он на неком подобии доски с колёсиками, заменяющем ему отсутствующие ноги.

Зов иглы больше не манит меня. Я никогда не последую за ней. Никогда.

Потом я сорвалась через час, как подумала, что пора заканчивать. Такой стресс без синей иглы ничем не затушить, только она в силах утешить меня. Она моя колыбель, мой нежный солнечный свет, только ей я в итоге и нужна.

Попытка за попыткой и вместо 5 иголок в неделю я пришла к 1-2. Уничтожить зов синей иглы оказалось невозможным, ведь его создали, наверное, с самого сотворения мира, этот зов обманом топил корабли, уводил людей из тёплой постели прямиком под колёса автомобилей, шептал уснуть в снежном сугробе и настаивал сделать шаг с крыши высотки.

Зов синей иглы — игра, в которую играл практически каждый из моего окружения, и не знаю, суждено ли кому-то в неё выиграть, но сейчас я понимаю, что главное – не проиграть в ней самого себя.

Экран погас и появился последний герой, который выглядел полной копией Эстебана. Ничего в нём не отличалось от оригинала. Эстебан зазеркальный сделал несколько шагов вперёд, прокашлялся и на экране парни увидели огромный концертный зал, полный людей в парадных костюмах. В руках у юноши была папка, которую он не спешил поднимать. Наступила тишина. Послышалась ненавязчивая блюзовая мелодия. Парень сделал ещё шаг и взял в руки микрофон.

В трещинках мироздания

В надежде на созидание

Мы – биомусор блуждающий

Покаяния ожидающий

В холодных пустотах космических

Мы, право, случай клинический

Перстами струны царапаем

Своей загребущею лапою

Мы души блаженных лапаем

В погоне за денежной картою

Мы роботы бионические

Путаны в мире фаллическом

Я режу богов по живому

Животною страстью помазанный

Поллюции на ножевые

Хоть мертвый, а рядом живые

Ведь дьявол я в смертной личине

Душу продавший за пять колосков

Я раб, я Иуда Земли праотцов

Шокированный зал не спешил рукоплескать, однако несколько человек из разных концов зала засвистели, вскочили из кресел, интенсивно аплодируя. Голос из другого микрофона заскрипел: «Перед вами выступал любимый поэт творческой элиты Ансили Эстебан Деффи». Экран погас и растворился, как и декорации леса. Эстебан лежал на белоснежном полу не скрывая слёз. Он задыхался от нарастающей истерики, сам не зная, от впечатления ли она, шока или восхищения.

— Он… Я… Я мог бы быть как Грессен. Но я просто дурак-могильщик Эстебан.

— Ты же понимаешь, что твоя жизнь — не приговор? Да, женщиной тебе не родиться, увы, но маньяком или поэтом стать ты можешь.

— Ага. А талант где мне взять? Высрать? — всхлипывал парень, утирая слёзы рукавом рубашки, что получалось плохо из-за скользкого материала.

— Ты же пишешь. Я видел у тебя в доме обрывки, когда мы искали блокнот. И пишешь ты получше этого заносчивого Эста. Ему просто смелости хватило это убожество кому-то показать. А у тебя не убожество. Я же бог, ну. Знаю, о чём говорю, — он пнул друга в плечо, но обычно шутливый Эстебан взял бога за руку и притянул к себе. Он крепко обнял Каэля и уткнулся носом богу в плечо.

— Спасибо. Я не так умён, чтобы понимать до конца, что со мной происходит и происходит ли это на самом деле, но то, что я сегодня прожил… Спасибо, что дал мне это прожить. Мне бы хотелось, чтобы каждый человек мог испытать то же самое. И чтобы у каждого был такой друг, как ты, Кай.

Бог положил руку другу на спину и крепче обнял в ответ. Недолгие объятия закончились, и парни утёрли последние слёзы. Маски были сняты. Не хотелось ни шутить друг над другом, ни притворяться кем-то другим. Даже в стерильном кубе воздух, казалось, стал вдруг ощущаться свежее.

— Нам пора в твоё приключение, Кай. Давай встречать твою королеву.

— Пора. Дана, я иду. Теперь я готов.