Вы пришли умереть

Сложно подсчитать, сколько раз я заглядывала в дневник Дауди, пыталась выудить хоть крупицу новой информации, но книга застыла на инциденте в лесу. Если он перешёл в мир живых, значит ли это, что его больше не нужно спасать? Но что мне теперь делать? Я устроила целую спасательную операцию, попала во вневремение, сделала столько усилий, и к чему меня это привело? В глазах отца я — помешанная дура, а для его подружки что-то вроде ребёнка с ментальными проблемами. Сама же я приехала разобраться то ли с видениями, то ли со снами о загадочном человеке, которого я забыла?

Что я имею на сегодня: видения — вневремение или послесмертие; человек — возможно, Дауди, но вот что-то у меня ничегошеньки не ёкнуло в моменты изучения его дневника и всего такого. Значит, загадочный мужик продолжит доставлять мне неудобства, и нужно продолжать поиски. Я зажмурилась и приложила указательные пальцы к глазам.

— Тебя, может, по затылку хлопнуть, как мопса? Чо так глаза жмёшь? — отец стоял немного поодаль, как будто боясь подойти ближе и нарушить то хрупкое равновесие, в котором я пыталась оставаться.

— Если бы это помогло, я лично тебе вручила бы палку или биту.

— Дочка, ты переезжай жить ко мне. У нас есть же твоя старая комната. Будешь там жить, во второй части дома. Захочешь, сделаем тебе отдельный вход даже. На работу тебя устрою. Будешь сидеть в офисе, буквы рисовать. До начальника дослужишься. Хватит тебе мыкаться по миру, — манера отношения свысока была обычной для него.

Он видел проблему и был склонен решать её незамедлительно, так как так, по идее, должны поступать мужчины. Я была бы так рада, если бы все мужчины мира собрались в свою мужскую кучку и поочерёдно решали бы проблемы друг друга. Так как вероятность, что хоть один мужчина усмирит своё эго решателя и поймёт, что, в большинстве своём, женщинам нужна поддержка и несколько минут спокойного выслушивания не равна нулю, но…

— Пап… – начала было я и тут же осеклась. Что мне ему сказать? Нет, главный вопрос – «А что он поймёт?», вот действительно поймёт, а не притворится, что понял. Я снова потёрла глаза и уставилась на него расфокусированным взглядом. – Может, пообедаем?

— Ну конечно! Ты же голодная сидишь, вон ещё утром же приехала, а уже вечер. Это же ты на том автобусе, что в шесть утра приехал? А где ещё была? К мамке небось сразу поехала?

— К бабушке. В гости.

— А. Ну, это правильно, это ты молодец, а то с похорон там не была. Я к маме езжу не так часто, как хотел бы, но раза три-четыре в год точно. И ты, когда я умру, должна будешь ко мне приезжать. Могилку убирать, цветы сажать. Вот умру я, ты тогда всё поймёшь. Придёшь на могилку и как начнёшь жаловаться папке на жизнь, и легче станет. Потому что это и есть цикл жизни.

Запомни, дочка: ты никому в этом мире не нужна. Друзьям ты нужна, пока ты можешь им что-то дать, мужику по тому же принципу, и только семья будет за тебя горой, даже если ты оступишься. Запомни: люди – стадо, овцы, а ты должна быть волком и этими овцами погонять, — говорил он, не моргая, смотря прямо в глаза.

Мудрости от отца. Каждый раз флёр воспитания настоящего мужика, воина, трущобного самурая с дворовым кодексом чести. Может, потому мне никогда не было места в мире женщин. Не потому, что они глупые, а вот я-то… Не потому, что я — особенная, а они — пустые оболочки. Это всё воспитание. У меня не было никакого шанса вырасти в ладах со своей головой, со своим женским естеством. Как здесь почувствуешь себя женщиной, если ты — волк? Только томно выть на луну и остаётся.

— Так! Ужин! ! Заболтала ты меня, дочка! Умеешь вот эти фокусы свои вытворять!

Старшее поколение легко отвлечь на еду, так как чем больше лишений человек претерпел на заре своей жизни, тем больше он уделяет внимание еде. Он вытащит всё содержимое холодильника на стол, лишь бы показать свой достаток и не успокоится, пока от количества съеденного у меня не сведёт желудок.

Я неспешно я встала и пошла в свою комнату за курткой, и краем уха услышала настойчивый шёпот:

— Ты слишком к ней строг. Говорить, что дочка с ума сбрендила, это же догадаться нужно…

— А что мне, может молча смотреть, как она дурью мается? Я тебе говорю: всё это от безделья. Вот жила бы с нами, и всё было бы по-другому. Какая-то ерунда в голове возникнет — пошёл, немножко в огороде поковырялся и смотри, уже ни о чём таком не думаешь. Только о том, что трава растёт, сколько её ни рви, да о том, что помидоры посадить не помешает.

— Адан, а если ребёнок у тебя не просто дурью мается? Если действительно болеет? Тут тоже прикажешь лечить трудотерапией?

— А может, и прикажу! Все эти шизики — бездельники с большой буквы Б! «Ой, у меня депрессия!», «Ой, я слышу голоса в голове, они приказывают мне не слушаться маму и не мыть жопу», «Ой, папа, а почему я вижу, как какие-то люди, только не такие как мы внешне и душевно, сгорели всей планетой в космосе!!»

— Что?

Тот же немой вопрос застыл и у меня. О каких инопланетянах говорил отец? Это я такое заявляла? Первые два тезиса ко мне относились косвенно, второй так и вовсе не моя история… надеюсь… А то было бы крайне печально знать, что именно так меня видит отец: слабовольной «психичкой».

Да, его мировосприятие душевнобольных делает его неавторитетным, ведь человек, что считает депрессию не болезнью, или высмеивает сложности с поддержанием гигиены, — редкостный уёбок, ни дня не живший в аду, в клетке собственных мыслей, что смыкает свои прутья, закручивая их плотнее день ото дня.

На губах застыла ледяная улыбка. «Значит, вот оно как, ничегошеньки он про меня не знает, не говоря о том, что допускает мысль, что я могу быть душевнобольной». Перед глазами появилась пелена, а тело пробрала мелкая противная дрожь. Я прислонилась ближе к дверному косяку, так как уровень звука снизился ещё на несколько условных единиц.

— Ну, первые две штуки — это я несерьёзно, конечно, она у меня не из этих… Но вот последнее — да, это я тебе ещё цветочки рассказал. Ягодки были, когда она писала «романы» про жизнь каких-то цифровых чудиков. Там вместо названия планеты цифры были, а сами эти чудилы были почти как люди, но чего-то там в них не хватало… А! Точно! Души!

— Тс-с! Тише!

— Блин, — сказал он и прикрыл рот руками, словно это должно было стереть из пространства предыдущие вопли. — Души у них не было. И там был паренёк, как типа главный герой. Он был с душой, весь такой крутой, всех пытался поучать. Думаю, это она так фантазировала о своей болезни, а крутой перец — это я, ну, как типа фигура или образ что ли, который всегда придёт на помощь!

— А ты приходил к ней на помощь, дорогой? Ты же сам говорил, что особенно не участвовал в воспитании Тео?

— Ну да, не участвовал, и что? Она у меня с детства была умной не по годам! И рассудительной очень. Почти никогда не ныла, ничего не просила, а пререкаться как со мной пыталась… Ух! Я, может, и хреновый папка, не спорю, но вроде как ребёнок мой меня любил и любит, а значит мог в своих детских бредовых записульках сделать из меня героя.

— Да я не спорю, конечно, могла, но что-то тут у меня не вяжется в этой истории. Просто Тео не очень-то похожа на душевнобольную.

— Да не больная она, я же говорю, просто очень, — он запнулся, пытаясь подобрать нужное слово, он хотел найти то слово, ёмкое и ясное, после которого у Эбби больше не возникнет вопросов, чтобы его экспертность была непоколебима, а отцовская проницательность не вызывала сомнений, — нежная! Ну вот она с детства была такой какой-то не от мира сего. То жукам похороны устроит и бабкам конфеты, как на поминках, раздаст, то дереву сказки сидит рассказывает… А может и чудило она, если так подумать.

— Она хорошая девочка, Адан, и мне кажется, это всё, что нужно знать. Ты и сам не самый обычный. Что же тебя, чудилой называть?

— Это с какого перепугу я чудило?

— Расскажи мне свой сегодняшний сон. Серьёзно. Вот от начала и до конца. От вчерашнего я ещё, конечно, не отошла, но давай, расскажи.

— Нормальный сон сегодня! Не начинай…

— Адан, – грозно зашипела Эбби, сверля отца взглядом.

— Ладно… Когда я родился, была весна, а может и лето, я попросту не могу это помнить. Помню своё раннее детство скорее образами, что-то мягкое, нежное, помню большие и добрые глаза, мягкое тело, которое убаюкивало меня, оберегало, тело, за которым я мог спрятаться от любых проблем. Мама. Мираж. Мираж?

Обрывки воспоминай – всё, что мне осталось, крошки, по которым я пытаюсь собрать воедино себя самого. Как меня зовут? Где я родился? У меня есть семья?

В сырой и промозглый осенний день я был на рыночной площади. Помню, как аромат сырой земли и мокрого асфальта сводили меня с ума, затуманивали разум, открывали фантазии новые горизонты. Я стоял у маленькой церкви, со мной кто-то был, кажется, кто-то моего же возраста, но точно сказать не могу. Люди шагали туда-сюда. Вереница людей. Туда-сюда. Куда они идут?

— Вот этот по чём?

— Этот? Да сколько не жалко, всё равно кормить нечем.

Меня берут на руки и внимательно смотрят в глаза. Я вырываюсь и кричу. Никто не смотрит, словно это нормально – похищать кого-то среди дня, прямиком посреди улицы. Я кричу, кричу изо всех сил, но никто, ни один человек не оборачивается, а меня уносят всё дальше от места, где я лениво рассматривал прохожих.

Кажется, я никогда туда больше не вернусь, у меня плохое предчувствие. Мы идём быстро. Начинается дождь, и мои похитители явно не хотят промокнуть. С одной стороны, они не совсем похитители, скорее честные покупатели – за меня заплатили. Сделка совершена, следовательно я больше не принадлежу себе, я не принадлежу своей семье, я принадлежу им – двум незнакомым мужчинам, которые несут меня в машину.

Меня не выпускают из рук, я устал кричать и вырываться, просто нет сил. Детское и нелепое тело не может конкурировать с высокими и слаженными людьми, для них мои попытки – повод для смеха. Я ненавижу. Их или себя? Они меня купили. Сделка. Себя, за то, что не смог выбраться? Бессилие. Машина едет бесконечно долго, успел уснуть и проснуться, ещё раз уснуть и проснуться.

Всю дорогу мутило, кажется, я впервые еду на машине. Испытываю смешанные чувства восторга и страха, трепета от чего-то нового и отвращения к ситуации, в которой оказался. Мужчины молчат, каждый занят своим делом, они кажутся чужими, отрешёнными, или они близки? Просто так вдвоём не ездят покупать живое существо.

Машина остановилась. Меня взяли на руки и унесли в квартиру, где ожидали другие, такие же взрослые люди, которые явно несильно были рады тому, что у них прибавление.

Квартира была похожа на дворец, хоть сейчас я понимаю, что детское сновосприятие всё преувеличивает. В доме была женщина и маленький ребёнок. Молодая женщина смотрела на меня с какой-то грустью, находясь в смешанных чувствах, что-то между раздражением и усталостью. Мальчик не скрывал счастья, он сразу протянул ко мне маленькие ладошки и заключил в свои объятия. Тепло. Может, всё будет не так плохо?

Мне сразу сказали, что для того, чтобы жить в мире и согласии, нужно соблюдать простые правила.

Правило 1: Я не могу есть со всеми за столом, у меня есть своё место, и я должен это понимать.

Правило 2: Можно ходить по квартире, но выходить за её пределы нельзя.

Правило 3: Знать своё место.

Сказали, что примут меня, как члена семьи, что будут свои привилегии, я ни в чём не буду нуждаться, но стоит нарушить правило и будет наказание. К тому же, я — подарок. Подарок для маленького мальчика. Игрушка, которую можно трогать и лапать, тягать за собой, утомлять своими бесконечными играми и разговорами, лишь мягкая игрушка с большим набором функций.

Кто-то скажет, что это жестоко, но порою кажется, что будь у меня выбор, я бы и сам побежал в тот дом и просил, чтобы там заперли. Поймите правильно, я не знаю, каково это — жить в реальном мире. Кажется, что он враждебный, что я не выжил бы там ни для. Хотя вдруг это не мои мысли?

Сейчас сложно вспомнить и половину того, что происходило. Было и хорошо, и плохо. Семья приняла меня, и кто-то любил больше, кто-то смиренно терпел моё существование. Эти люди — единый механизм, идеальный в своём хаосе. Члены семьи полны тайн и загадок, а живущее в их квартире существо, купленное возле церкви — безобидная шалость, самое безобидное, в сравнении с тем, что я вижу и слышу ежедневно.

Из юности могу вспомнить самое жестокое наказание, после которого стало предельно ясно, что я — просто разменная монета, не дороже тех, что отдали за меня тогда, ошибка, подарок и игрушка.

Обычный день в раю: вкусно поел, поиграл в игрушки и всласть выспался. Безоблачный день не должен был пойти не так. Как же я был глуп, как мог не почувствовать, что обстановка в доме была колючей, словно на грани того, чтобы вспыхнуть от малейшей искры.

Женщина кричала, ей что-то не нравилось, но я так и не понял, что. Стоял у окна и старательно стремился ни о чём не думать, мне не нравится шум, да и я не герой, чтобы встревать в чужие ссоры. Удар в спину и свободный полёт. Меня вытолкнули из окна седьмого этажа. Короткий полёт, падение и темнота.

Когда открыл глаза, увидел небо, наверное, впервые с того злополучного дня. Медленно приподнялся и, о чудо, жив и ничего не сломал. Как? Может я Бог, или бессмертный? Хороший момент, чтобы сбежать, но куда?

Был растерян, дезориентирован и до чёртиков напуган, потому не заметил, как за мной уже прибежали. Один из мужчин, которые меня купили, он же по совместительству старший брат моего хозяина. Забавно, но кажется, что я отчасти был рад, что не придётся выдумывать, как учиться выживать на улице.

Это было единственное столь жестокое наказание, которое навсегда отпечаталось в голове. Женщина плакала, словно поняла, что её жизнь без меня станет ещё более невыносимой, чем сейчас. Как минимум, она прослывёт убийцей, и кажется, что убийство столь ничтожного раба также сильно ранит, как если бы на моём месте был кто-то из обителей этой позолоченной клетки.

Шли годы, события сменялись, а время вокруг меня словно остановилось. Распорядок состоял из долгого сна, плотных обедов, игр и молчания, долгого бесконечного молчания. Кажется, я хороший слушатель, потому меня всё ещё ценят в этом доме.

Время не пощадило обитателей клетки. Женщина и мужчина в куртке разъехались, мой хозяин уехал вместе с ней. Я остался с высоким парнем, с которым впоследствии мы стали больше, чем вынужденными соседями. Он стал кем-то вроде родственника: особенно не трогал, кормил, не требовал ничего взамен, кроме тех трёх правил, конечно.

К нему постоянно кто-то приходил, но, отдам им должное, это были довольно хорошие люди. Мне всегда уделяли много внимания, играли, фотографировались, я стал более продвинутой игрушкой, к тому же, я принял свою роль и стал ею пользоваться.

Да, умным меня не назовёшь, ведь я не получил образования, не научился читать и писать, да и говорю довольно нечленораздельно, но также я и не тупой. Чтобы жить с похитителями, нужно обрести смекалку, изворотливость и хитрость, научиться выживать в каменных джунглях, и я этому научился.

Однажды исчез и он. Я вернулся к их старшему и прожил в тишине и тоске долгое время, точно не знаю, ведь не ориентируюсь в летоисчислении. Помню, как-то проснулся и меня потащили в машину. На тот момент я сто лет не был на улице, и перспектива выйти из дома не радовала. Солнце слепило, обилие запахов затуманивало как тогда, в тот злополучный день, белая гадость, холодная и мокрая, падала мне на лицо, заставляя презрительно морщиться.

Сидя в маленькой комнатушке непонятно где, я был отрезан от всего мира. Знать бы, что это значит. Зашёл он, тот парень, с которым мы успели породниться. Чего скрывать, я был очень счастлив его видеть, но ещё больше радовался, когда понял, что он забирает меня с собой. Мы зашли в квартиру, которая была совсем не похожа на предыдущие: несколько комнат, большие окна и он – мой спаситель. Я хотел бы рассказать ему всё, не мог, к тому же он спешно ушёл.

В этой квартире я встретил многих людей, с кем-то мы стали кем-то вроде товарищей, или даже семьёй, но самое запоминающееся событие – день, когда меня контузило. Не очень понимаю, что такое война, но понял, что это что-то страшнее десяти падений с седьмого этажа. В самый непримечательный день, когда я подходил к холодильнику, некая волна снесла меня и впечатала. Я ничего не слышал, меня трясло и лихорадило. Те, кто находись дома, со смешком отметили «О, гляди, его контузило, бедняга…».

Я привык к борьбе, привык и к войне, но возник новый спутник, который надолго задержался — зуд. Нестерпимая агония, которая раздирала меня изнутри, жрала каждую каплю жидкости изнутри. Пытался избавиться от него как мог и моё лицо превратилось в сплошное кровавое месиво, к которому прибавилось кровавое мочеиспускание, потеря веса и бесконтрольный аппетит. Слабость и апатия, словно весь мир потерял краски и кажется, что именно тогда я впервые почувствовал цепкие костлявые руки смерти на своей шеи.

Помню холодные стены больницы и слёзы, беспричинные слезы того, кто меня туда привёз. Диабет. Я пережил падение с высотки, научился адаптироваться у похитителей и даже почувствовал, что такое война. К моим бедам добавилась неожиданная и с учётом прошлого комичная болезнь, с которой я два года учусь бороться. Мало ли бед на одного? Кто знает. Я всего-то 16-летний кот, который мало что понимает в жизни. Меня звали Збых.

В комнате повисла столь драматичная тишина, что даже часы прекратили свой ход. Эбби безэмоционально смотрела на папу, будто ожидая, дойдёт ли до него наконец или нет. Я не в первый раз слышу его рассказы про сны, и каждый раз удивляюсь, как меняется его речь: становится гладкой, как шёлк, стелится мягко и плавно, нет ни мата через слово, ни грубости.

Когда папа рассказывает что-то так увлечённо, он как бы погружается вглубь повествования. Он словно боится нарушить его чинный строй своими просторечиями. Это одна из тех черт, что всегда меня восхищала и немножко пугала. Ведь страшно, когда в одном человеке живут две таких противоречивых личности.

— Есть что добавить? — невеста папы взяла тоненькую ментоловую сигаретку, как она её называла, «зубочистку», и чиркнула спичкой.

— Понял, — отчеканил отец. Он закурил вслед за Эбби и умолк. Казалось, будто он наконец-то понял, что чудачества и отклонения не берутся из воздуха и если уж он решил, что я — чокнутая, то стоит покопаться и в своей голове.

Я встала, вышла на улицу и села на корточки там, где была раньше лавка. Когда были живы мои прадедушка с прабабушкой, были совсем другие времена. Соседки приходили к пра-ба посидеть на лавочке и посудачить о том, о сём, а прямо напротив, у другого дома, стоял большой стол для игры в домино и карты. Там восседал с другими мужами прадед. Когда они умерли, лавочка продолжала стоять. Мама ставила на неё тяжёлые сумки с продуктами, пока ищет ключи от двери. Я стеснительно сидела на ней, ожидая, пока мама соберёт вишню с дерева или складывала на неё листья липы, которые мы «заимствовали» с соседского дерева.

Родители развелись, и почти сразу лавочка была демонтирована. Мой отец собственноручно отрезал себя от мира, показал, что тут, в его доме, не рады никому. Десятки икон на стенах в доме, как мне казалось, должны указывать на христианскую добродетель, но отец имел свои счёты с добросердечием. Он его презирал, как презирает слабость. Как, как мне кажется, презирает и себя, так как он, тот, что выбивает слабость из других, упивается своей. Я прикрыла глаза.

— Теонушка, — этот голос, протяжный, мгновенно убаюкивающий, я узнаю его из тысячи, из миллионов других голосов.

Свет бьёт мне по глазам, и я снова их прикрываю. Вдыхаю полной грудью аромат жареных чебуреков и беляшей. Снова открываю глаза и вот он: стол со старенькой ободранной клеёнкой, большую часть из которой ободрала я. Смотрю на свои крошечные ручки с грязью под ногтями и россыпью царапин. Поднимаю глаза и быстро смотрю влево: подруга моей бабушки раскатывает тесто и украдкой попивает вино из чайной кружки, чтобы дедушка не заметил, как они решили сделать процесс лепки веселее.

Она скорчила смешную рожицу и продолжила что-то рассказывать ба. Не могу разобрать, что. Медленно, так, как разворачиваешь упаковку самого долгожданного подарка, я поворачиваюсь вправо и опускаю голову. Её любимая табуретка. Полы фиолетового домашнего халата с большими диковинными цветами, руки, такие крепкие, полные жизни, аккуратно кладут начинку в новый беляшик. Веду взгляд выше и вот они, самые ласковые на свете глаза смотрят на меня лукаво, словно ожидая чего-то.

— Теонушка, ты чего пришла, с нами сидеть или кушать? Давай ешь быстрее и иди к своей Рози, и ей тоже чебуречков возьми. Чебуречки прямо с печки! — шутливо сказала она и снова включилась в разговор с подругой. Я не могла вымолвить ни слова. Мне часто снилась бабушка, но это было нечто иное. Это было настоящее воспоминание и снова оказалась в нём.

— Я помню тот день. Мне так надоело, что он меня не слушается, что разбрасывает повсюду игрушки, и я твёрдо решила его воспитать: сгребла его хлам и кинула в печку. А там в этом хламе был пистолетик, о котором он так долго мечтал. И вот знаешь, Нель, вот в тот день в нём будто что-то надломилось. Потом помню, как он котлеты повадился таскать на улицу. Я за ним украдкой проследила и смотрю: кота ободранного кормит. Так я тому коту как засандалила ногой, летел как до Парижа! Это тоже вот просто так не прошло.

А потом папа котят топил, и мы Адану пакет вручили вынести на помойку. Он рыдал страшно и, как потом говорил, услышал, что кто-то там из них ещё орёт. Так он пакетом об рельсы как давай лупить. И вот после сломался он. Жестоким стал. Моя это вина, Неля, только моя. Одного недолюбила, второго, — она указал пальцем на стену, за которой была комната её младшего сына, — перелюбила слишком. Недодел и Передел.

Вспышка. Я стою, вжимаясь в дверной косяк, и слушаю, как бабушка говорит с подругой. Обычные стандартные сплетни, как вдруг.

— Неля, мне кажется, Теону нужно сводить к психологу, она какая-то… Не знаю, ненормальная что ли.

Годы спустя я вспоминала этот эпизод, думая, что она заметила, как я подслушиваю их взрослые разговоры, но что, если нет. Что, если она видела во мне то же, что видел отец? Психичку, что не может держать свои фантазии в пределах собственной головы.

Уже даже привычно просыпаться от видений или снов в слезах. Я утёрла слёзы и села на землю, поджав ноги под себя. Как моя любимая ба могла стать для меня всем миром и оплотом доброты, а для своего сына быть таким травмирующим жизненным уроком? Глупый риторический вопрос. Хорошо, что она вообще смогла сделать выводы и измениться. Немало тех, кто растёт дураком, вырастает бараном и умирает таким же. Она не монстр, нет, времена другие. Голова предательски заболела.

С каждым визитом я отмечаю, как оскал безумия маской ложится на его лицо. Вижу это во взгляде хищника, которым он смотрит на Эбби, тяжёлом, в котором не чувствую раскаяния за то, что он натворил. Горе тому, кто не чтит своих родителей. Но как унять это чувство в груди? Как пересилить себя и стать объективной? Любовь безусловна или есть черта, перейдя которую она должна испариться? Чувство ли долга диктует нам всепрощение к родителям или это нечто более глубокое, то самое человечное в нас? У меня нет ответа на все эти вопросы, которые налипают, как снежный ком.

— А я знал, что мы встретимся! — могильщик смотрел на меня, широко улыбаясь.

— Ты что-то принёс от Дауди? — вскочила на ноги и тут же медленно присела обратно от того, как сильно закружилась голова и потемнело в глазах.

— Не в нашем возрасте так скакать, — саркастично отметил Эстебан, — отвечая на твой вопрос, я бы и рад сказать, что мистер А снова со мной связался, но нет. Я просто тут живу.

— В доме моего папы?

— Этот псих с пистолетом — твой папа? Тут был случай пару лет назад. К нему залезли металл воровать, так он со стволом на воров побежал и одному ногу сломал даже!

— То есть воровать — нормально, а чинить правосудие — не очень? Да, я против ломания ног, но и воровать — не лучший способ подружиться.

— Это же не всё. Он много странных вещей делает. Его тут все боятся.

— Поздравляю всех с этим, — в таком расположении духа мы с отцом вели себя одинаково: озлобленные, чёрствые и холодные, отталкиваем людей с полуоборота.

— Пародируешь псиАдана неплохо, но тебе не идёт. Ладно, соседка, почапал я! В смысле отправляюсь вновь к истокам, – он приподнял воображаемый цилиндр и пошёл дальше по улице, а я осталась вдыхать влажный осенний воздух в попытках понять, что же я ищу и от чего бегу.

***

Насвистывая незатейливую мелодию, Эстебан неторопливо пошарил рукой в кармане и нащупал связку ключей. Каждый день его ритуал был неизменен: просвистеть проигрыш любимой песни и использовать ключ входной двери в качестве воображаемого медиатора. Из-за двери послышался кашель. Эстебан застыл и начал медленно зеленеть от страха. Не закрадывалось ни единой мысли, что кашель ему почудился, ведь он прозвучал отчётливо и ясно, ясно было и то, что человек, который его издал, стоит прямо напротив и отделяет их лишь хлипкий кусок дерева.

— Эй, ты… Мистер вор! Ты это… Давай уходи! Красть у меня всё равно нечего. Я короче уйду сейчас, а как вернусь будет здорово, если тебя уже не будет.

Эстебан не был героем, да и полным дураком тоже, потому не решался войти в дом, где его потенциально может ждать беда.

— Эстэбан, это я… Дауди.

— Маэстро Дауди! — закричал могильщик и захлопал в ладоши от переполняющего чувства радости.

— Тш-ш! Тише ты! Я тут инкогнито. Не ори.

— Маэстро, я к вашим услугам! — прошептал Эстебан, вжавшись в дверь, словно пытаясь её обнять всем телом. Дверь отворилась, и парень всем весом спикировал в объятия прекрасного мужчины.

— О, сэр, мне столько нуж… — осёкся он и уставился на молодого парня, что явно не был похож на привлекательного незнакомца, которого могильщик встретил месяцами ранее, – Ты, мать твою, кто? Вор? Вор!

— Тише ты, дубина, — Каэль резким движением притянул парня за воротник и зажал ему рот ладонью. — Это я, я. Письмо, кладбище, на лесопилке тебе делать нечего. Кто еще это знать будет? Сказал же: инкогнито я здесь.

— Мскрвка? — промямлил Эстебан в ладонь.

— Фу, ну плеваться было не обязательно. Маскировка-маскировка, – протараторил Каэль и спешно закрыл двери, — ты её видел?

— Кого?

— Тео. Ты письмо ей передал?

— Письмо передал. Да и видел её вот только что.

— Ты что? Где? Как? Она что. была здесь. на кладбище?

— Была, но видел я её буквально только что. Она приехала к отцу, через два дома живёт. Непосредственно сейчас сидит перед домом на корточках. Видимо чем-то очень расстроена. Я бы тоже был всегда смурной, будь у меня такой папанька, — грустно вздохнул парень.

— Это же... просто прекрасно, Эсти! — Каэль схватил парня за руки и закружился с ним хороводе, но резко прервался, выпустив ладони могильщика из своих рук. — Кхм, то есть это очень хорошо, Эстэбан. Ты со своей миссией справился и теперь тебе нужно справиться с ещё одной: свести меня с ней.

— Так пойдём, маэстро, это недалеко.

— Совсем, что ли? Мы тысячелетия не виделись, нужно подготовиться, — он небрежно пригладил волосы и погладил себя по щеке. — Тело я выбрал не самое привлекательное, но любовь видит не тело, любовь видит душу.

— Сколькилетия вы не виделись? А на вид такая молодая девчонка…

— Забудь, это секретная информация и вообще это неправда.

— Да я так и понял, маэстро. Кстати, раз вам ваше тело не нравится, может возьмёте моё? Да и она меня уже знает, так что легко будет влиться в диалог, — Эстебан игриво улыбнулся, приподнял одну бровь и подмигнул, широкая улыбка, которая обнажила несколько отсутствующих зубов придавала его образу особый шарм. Для пущего эффекта он сделал полшага вперёд и напряг бицепс на правой руке, — в зал, конечно, не хожу, но могилы рыть — тоже своего рода качалка.

Каэль подавил смешок, проглотил его, засунув свой снобизм и чувство прекрасного, а Эстебана прекрасным творением он не считал, куда подальше.

— Спасибо, мой верный помощник, но переселение из тела в тело занимает много энергии, а мне сейчас не до того. Придётся уж поютиться в этом неказистом варианте.

— Жаль, конечно, но ничего, господин Дауди, мы что-то придумаем. Кстати, а этот паренёк внутри? Или как?

— Его сознание спит, оно как в долгом сне без сновидений, просто отдыхает. И я не Дауди, меня зовут Каэль. Дауди — долгая история, это нужно было сказать для Теоны.

— Маэстро Каэль, так вы, получается… типа вампир? А мадам Теона — ваша потерянная спутница?

— Я наслышан из мыслей паренька про фантазию людей. У вас разные сказания есть и просто выдумки, ну, чтобы в ваш короткий век не скучать, но это всё не более чем выдумки, мой мальчик. Нет ни демонов, ни вампиров, ни полурыбы полулюди, только вы да мы.

— А кто эти самые вы?

— Не время, — отчеканил Каэль и уставился в окно в поисках знакомого силуэта, но увидел лишь нескладную девчушку, утирающую слёзы рукавом кофты. Сравнивать это тело и Даны было также нелепо, как комету и уголёк, отлетевший от костра: сотканная из самой ткани мироздания женщина с глазами, в которых отражались миллиарды угасших светил и среднего ростка, среднего телосложения непримечательная девушка, в глазах которой можно было рассмотреть лишь борьбу за выживание и вечные поиски высшего смысла, что из раза в раз приводили её в тупик.

Каэль повернулся спиной к окну и уставился в зеркало, что было напротив. Ему показалось странным, что оно висит именно там, но он не придал этому никакого значения, ведь его верный «слуга» был тем ещё затейником и чудиком. Он всматривался в каждую родинку на лице паренька, гримасничал, подбирал ту мимику, которая, по его мнению, могла бы понравиться не только Дане, но и девчушке, которая носит внутри себя неосязаемое сокровище. Он ещё раз нервно пригладил волосы и поправил воротник рубашки.

— Эстэбан, для того чтобы мой план реализовался в лучшем виде, мне придётся посвятить тебя в, возможно, мрачноватую, но значимую часть истории одного мира, мира Х.13.12. Ты должен понять, почему я назвался именем Дауди, и что этот планетянин значит для Теоны.

— Планетянин?

— Рассказ будет долгий, садись поудобнее и возьми какое-то устройство для записи, нужно будет конспектировать, чтобы не запутаться, — Каэль глубоко вздохнул и плюхнулся на пол, там, где минуту до этого смотрелся в зеркало, — все вопросы задашь потом, главное — слушай так внимательно.