Вы пришли умереть

— Мужик, эй, мужик, просыпайся.

— Да встаю я… Кажется, мне приснился кошмар про отца и мамку мою. А перед этим была какая-то муть про лес и кандалы…

— Дык не муть то была. Шо про родителей я не кумекаю, а вот в лесу ты реально заплутал. Потом, видать, наш туман нашёл и вот ты здеся. Тебя как звать-то вообще?

Дауди открыл глаза и осмотрелся. С десяток людей разных возрастов смотрели на него с интересом и ожиданием. Сам он отвечал ещё более недоумевающим взглядом, так как сомневался, реально ли происходящее или лишь продолжение долгого сна. Не страх, не паника волновали его, а вдруг возникшее чувство тоски. Сон или явь произошедшее с мамой? Реален ли он сам?

Туман. Густой, колючий и плотный укрыл собой бескрайные просторы тайного места. Не было видно ни привычной тьмы, ни деревьев, только он и десяток людей, растерянно потупивших взгляды, словно в их ногах было что-то такое интересное, что волей-неволей и самому хочется туда заглянуть. Первое, что его удивило после пробуждения, — тишина. Никаких звенящих кандалов или завываний ветра. Только человеческое дыхание и стук сердец, сливающийся в одну по-своему красивую симфонию.

Тот мужик, что его разбудил, был главным в десятке. Лидера всегда замечаешь, равно как подмечаешь и заискивание группы перед ним. Молчаливая отрешённость раздражала новых товарищей, терпение «лидера» довольно быстро лопнуло.

— Ты кто вообще такой? Имя помнишь? Как в лес забрёл помнишь? Оружие есть? Отвечай только честно, земеля, я враки чувствую, как запах навоза в коровнике, очевидно это типа.

«Восхитительна безмозглость, просто эталонное скудоумие», – прошептал Дауди, прикрыв рот ладонью.

— Меня зовут Дауди. Я не помню, как попал в лес и сколько в нём провёл. Я вёл дневник, пока были чернила, и точно знаю, что провёл в лесу больше месяца, прежде чем прийти к вам.

— Чепуха! Не мог ты месяц там прожить! — закричал мужчина, звонко хлопнув себя по животу. — Да и как бы ты это определил, если солнца тама не встаёт?

— По росе. Вы не замечали, что в определённый момент в лесу становится жуть как холодно и потом на траве роса проступает? — голос юноши нарочито мягкий, такой, будто он говорил не со взрослыми людьми, а с кучкой школьников-двоечников.

— Какая в жопу оса? Тьху ты! Роса. Мне ото потерявшимся не хватала травинки рассматривать, да, народ?

Лидер расхохотался, а вслед за ним и компания. Если люди так безропотно хохочут над несмешными шутками, значит тот, кто шутит, имеет большую власть или несёт колоссальную угрозу.

— В любом случае, земеля, ладно уж, поверю тебе. Будем тебя ботаником кликать. А чо с чудищем? Видал его?

— Только слышал звон кандалов.

— Кандалов? О как! Я вот слышал свист, красотка – детский смех, бугай – топот и так далее. Эта чудасина нас явно с ума сводит. Мы обшарили туман и нашли странную штуку. Чота типа двери, но не двери. Знаешь, такая штукенция, светится таким жёлтым цветом, — мужчина развёл рукам, очерчивая ими полуарку. — Професир сказал, это может быть порталом-шморталом, иначе говоря, дверью на волю. Мы решили подождать немного, может, кто ещё припрётся, и пойти туда. Так как ты у нас последний — пойдёшь первым. Вдруг там подстава какая. Морду сунешь короче и высунешь. Расскажешь, чо видел.

Дауди смотрел на лидера, не моргая, ноги крепко упёрлись в землю, руки напряжённо зафиксировались на ремне. «Если дать слабину — вмиг уничтожат», — подумал он. Тело горело от напряжения. Невольно начало подрагивать веко на правом глазу.

— Если не хочешь — мы тут не звери, но со временем тебе тут явно надоест, и как встретишь нас на воле, мы тебя пришьём. Выбирай короче, земеля. Но нравишься ты мне, вроде нормальный крендель.

“Пойти на жертву ради группы, которую я впервые вижу, и рискнуть жизнью или быть затоптанным толпой чуть попозже?”, – подумал Дауди. Тело окончательно обмякло, и он скрестил ноги, переместив весь вес на правую. Спина устала, потому он подставил ладони под поясницу и запрокинул голову назад. «Дело — дрянь… Но оставаться с ними — вариант не самый перспективный». Выдержав театральную паузу, согласился. Он засунул руку в карман, вытащил небольшой кулон и вручил его парню в очках, не говоря ни слова. Позвоночник пронзила резкая боль, что заставила парня согнуться. Он ухватился за лицо и опешил. Зубы. Перед попаданием в это место они выпали все до единого, а сейчас… Они на месте. Боль в спине тут же утихла.

***

— Эй, подруга, ты давно тут стоишь? Живая, чи не? Может ты стату́я?

Неприятный по всем возможным человеческим параметрам мужчина смотрел на меня сверху вниз. Это было отчасти уморительно, учитывая, что он был ниже меня на голову. Маслянистый взгляд остановился где-то на уровне моей шеи и резко скользнул на волосы. На улице было довольно прохладно, но он стоял в грязных шортах и растянутой серой майке.

Горделивый вид больного шизофренией. Именно так можно было бы охарактеризовать то хорохорство, то по-детски глуповатое, угловатое поведение, его попытки проявить всю свою маскулинность. Во взгляде застыл то ли вызов, то ли предвосхищение. Встреться мы не в момент, когда я даже моргать не могу от чувства нервного паралича, я бы так мастерски и витиевато ответила, но всё, что смогла сделать сейчас, это силой разжать челюсть и сквозь зубы сказать.

— Что?

Раздался хохот, такой, словно весь туманный город решил одновременно выплеснуть накопившиеся эмоции. Либо в этом месте ошеломительное эхо, либо, по ощущениям, за ним стоял легион, не иначе.

— С юморком! Люблю таких. Ты, видать, совсем зелёная. Нас по первой тоже всех вот так колбасило.

«Если это юморок, то я — испанский лётчик», – подумала я. Нервно закусила губу и попыталась расслабить задубевший корпус. Мужчина попытался уменьшить дистанцию и сделал полшага вперёд, я же отзеркалила его и попятилась назад.

— Да не бойся! Понимаю, банда мы жутковатая, но абсолютно безобидная, симпатишная даже.

Немного поодаль от «вожака» несколько неприметных лиц синхронно кивнули, словно это должно было помочь расположить меня к кучке, мягко говоря, отталкивающих персонажей. Я сделала глубокий вдох и попыталась замедлить мысли: с одной стороны, сейчас заводить товарищеские отношения с потусторонними маргиналами кажется глупейшей идеей, с другой — а какой у меня есть выбор? Вероятность, что я найду кого-то интеллигентного и, уж тем более, того, кто сможет мне помочь, не равняется нулю, но и не гарантирована.

— Я Теона, можно просто Тео. В данной… ситуации не впервые, уже попадала в эту сумеречную зону, но понятия не имею, что это и как здесь всё устроено, — старалась как можно чётче говорить, при этом отрешённо, будто бы не опасаюсь моих новых компаньонов.

Толпа, что задорно улюлюкала и подшучивала друг над другом, замолчала, и с десяток-другой ошалевших глаз сфокусировались на мне, будто коты на красную точку от лазерной указки.

— Что значит «не впервые»? Ты смогла отсюда уйти? Как? Быть не может! — лидер сделал полшага вперёд ко мне, но тут же развернулся к толпе, вздымая руки к небу.

— Это не зависит от моих желаний. Я просто чувствую, что мир вокруг трещит по швам, накатывает чувство полной беспомощности — и вот уже торчу здесь. А обратно… Я и сама толком не знаю, как и почему возвращаюсь. Как будто бы это не гарантированно и быть уверенной, что получится, например, в этот раз не могу, — оправдывалась я.

— Место отпускает тебя, значит. Значит, ты ему не нужна, – резюмировал вожак, по-отцовски приобнимая за плечи одного из своих адептов. Было заметно, как шестерёнки в его голове закрутились с небывалой скоростью. Во взгляде читалась многовековая усталость, будто он прожил уже несколько жизней и ищет путь к вечному покою, но он обречён, проклят быть непрощённым и неприкаянным.

— Пусть так. Но я здесь также и по делу. Я ищу одного человека. Его зовут Дауди. Может вы видели его? Я правда не знаю, как он выглядит, но…

— Да ну. Быть не может, – перебивая съехидничал мужчина, – а Даудини наш — ловелас, девчонку с реаляжки завёл, — толпа едва ли не рукоплескала плоской шутке неприятного дурачка, да и сам шутник противно захихикал.

— Реаляжки?

— Реальной жизни. Тут у нас всё ненастоящее, мы как призраки, запертые в кувшине джина. Ходим по кругу в надежде, что кто-то потрёт лампу или разобьёт её наконец. Ладно, чего тебя мучить. Знаем мы Дауди. Он был с нашей группой непродолжительное время. Нашли его после скитаний первого уровня, — пробубнил мужчина в очках.

— А тут ещё и уровни какие-то есть? Это вот сейчас, например, какой?

— Вот растяпа: не в первый раз в нашей туманности шизиков, а правил и не знает! Первый уровень — тёмный лес. Мы все там были, и это первое наше воспоминание про это место. Затем густой туман. После — опушка на краю вечности. Затем паром и, наконец, конец времён. Как можно понять, мы сейчас на последнем уровне. Ну, может и нет, просто это все уровни, что мы прошли, — перехватил внимание на себя лидер

— А Дауди…

— Мы с ним разошлися почти сразу. Он прошёл в портал-шмортал на краю вечности попал либо на уровень назад, либо вперёд, либо хрен его разберёт, — мужик звонко хлопнул себя по животу и засмеялся, — Мы так парочку людей тоже потеряли, зато пару крутых ребят вот обрели, — он одобрительно кивнул в сторону двух, на вид, довольно юных задир, которые донимали впереди стоящую девушку, дёргая её за подол юбки.

— Ясно. Спасибо за светскую беседу, но мне тогда нужно двигаться дальше. Времени, возможно, мало, а может я и вовсе опоздала, а этому парню явно нужна помощь, — я развернула корпус в противоположную от толпы сторону. Кто-то аккуратно свалил меня за рукав.

— Погоди. Тебе совсем не интересно, что на тех уровнях происходило? Если ты ни хрена не знаешь, окочуришься сразу, как на паром попадёшь. Ну или свихнёшься в лесу.

— Разберусь по ходу дела. Спасибо вам всем за помощь, но мне нужно спешить, — собрала всю настойчивость, что была в моём характере, и силой одёрнула рукав на себя.

— И куда ты пойдёшь? Тут повсюду туман, да и только.

— Куда-то. Если это место, как ты сказал, меня не держит, значит и плутать оно меня не заставит.

— А может… может возьмёшь нас с собой? Мы — классная команда, пригодимся! У нас и силачи есть, и умники. Да и к Дауди мы хорошо относились…

— И потому вы его пихнули в портал, угрожая смертью? — лидер опустил глаза, его приспешники беспомощно молчали. — Спасибо, но мне безопаснее будет одной. Да даже с тремя медведями было бы безопаснее, чем с шайкой, называющей себя «людьми», — я прошла мимо их лидера, как вдруг снова рукав, но на этот раз его не держали, а робко одёрнули и отпустили, будто виня себя за доставленные неудобства.

— Перед тем, как войти в портал, Дауди кое-что мне дал. Это медальон или что-то типа того. Возьми, отдай ему, коли встретишь, — мужчина в очках протянул мне увесистый овальный кулон на толстой серебряной цепочке.

Сам кулон представлял собой что-то похожее на оправу старинного зеркала: вензеля по контуру овала переплетались, как тёрн, внутри была гравюра с очертаниями девушки прошлого века, на это намекал её не слишком современный наряд. Кулон явно открывался, но застёжка была так крепко закручена, что открыть её усилиями пальцев не представлялось возможным.

Я поблагодарила незнакомца и положила кулон в карман. Кивнула на прощание вожаку и пошла дальше. За спиной я услышала уставший протяжный стон и шёпот «мы тут даже умереть не можем, а место опять издевается — посылает человека, который может сбежать, дак он и сбегает… от нас». Довольно быстро новые знакомые растворились в тумане, и я осталась одна. Бродить по пустоте — как пытаться почесать собственный мозг изнутри: представить можно, но технически исполнять это не хочется.

Пейзаж застыл. По ощущениям я оказалась в некой стоячей воде. Простирающийся от неба до земли один и тот же цвет, никаких ароматов, никаких звуков. Даже себя в таком месте не чувствуешь. Ты, как и место, теряешь краски. Что-то вроде персонального ада: когда вспомнил, что дыхание может быть неавтономным и мозг начинает резко контролировать каждый вдох.

Также и тут: контролируешь каждый шаг, каждый вдох и выдох, цепляешься за всё, что может дать заветный ориентир, а получаешь ничего. Чувство времени утеряно и кажется, что ты всегда был частью этого большого ничего, ничем останешься и в итоге сольёшься с пустотой, став вот тем вот дальним кусочком серого пазла.

Рука заныла, и я, наконец, поняла, что снова вжалась ногтями в дневник Дауди до боли в пальцах. Открыла его на случайной странице и поняла, что, где бы он ни находился, это уже были не туманные порталы на границе времён. Это был мир, возможно, реальный, возможно, даже параллельный, но явно не тот, где сейчас нахожусь я. Более того, обо мне он уже успешно забыл, да и имя поменял.

***

Тебе так сильно повезло. Сидишь сейчас в тёплой кофте, поджав ноги под себя. Скользишь по страницам тёплыми пальцами, небрежно заправляя тонкую прядку за ухо, что предательски выбилась из хаотичного пучка. Зажмуриваешь глаза и сладко зеваешь, даже не прикрывая рот ладошкой. Глаза так по-домашнему заблестели сонными искорками.

Так и хочется стать частью этой нежности. Слиться со стеной, что заливает мягкая закатная оранжевая волна. Забраться под коврик маленьким пыльным комочком. Я всю жизнь прожил бы куском пыли, если бы это означало жить рядом, вдыхать и выдыхать тепло, множить его в пространстве, созданном тобой.

Почему морщишь свой чудный носик? Почему печать скорби на твоём лице? Где та улыбка, что испепеляла туман моих печалей? Радость моя, сила, моё откровение. Зачем съёживаешься, обхватываешь коленки, впиваясь пальцами до белёсых костяшек? Не бережёшь себя… Опять излишне тревожишься. Так и вижу, как нервно барабанишь по столешнице и раскусываешь губу до крови, пока разум твой рисует самые тёмные картины.

Ждёшь меня, а я всё не иду — точно маньяки меня ограбили и избили, сижу сейчас в полицейском участке без телефона и ключей, перематываю раны грязными бинтами, ощущая на себе всё бремя времени беззакония, в котором мы с тобой живём. И знаешь, дорогая, сегодня ты, а точнее твоя тревожность, права. Вот только меня не избили, а забили.

В этой сырой затхлой яме, где меня прикопали, так влажно. Пробирает до костей озноб осеннего холода. Я бы отдал что-то больше своей жизни, ведь цена её оказалась ничтожно мала, чтобы стать третьей фалангой твоего мизинца. Всё отдал бы, лишь бы быть рядом. Но не вернусь. Спи в своей тёплой постели, любовь моя, а холод оставь мне.

Остаётся тенью ходить по земле, ведь, технически, я умер. Учитывая же то, что мои когнитивные способности сохранились и разум мой светел и свеж, мёртв я не до конца. Чувствую ли я холод, лёжа в сырой могиле? Не могу назвать это именно холодом. Скорее чем-то похожим на внутреннее негодование. На глубокую печаль, или остаточный холодок во рту, когда зашёл с мороза в тепло и ещё некоторое время ощущаешь этот морозный поцелуй на нёбе.

Пробую привстать и словно проваливаюсь глубже, ощущая, или думаю, что могу чувствовать, резкий запах сырой земли. Мокрыми, чёрными руками цепляюсь за вязкий мох, карабкаюсь, перекатываюсь, выглядя, наверное, со стороны, как бесноватый. Понадобилось немало времени, чтобы моя могила осталась позади. Вдох. Полная грудь чистого воздуха. Только вот грудь не раздувается. И запах мокрого леса я как будто представляю, но не чувствую.

В могиле лежу я. Ни румянца, былой прыти, даже обычно вздёрнутые брови словно припали на колени в греховном раскаянии. Я лежу, но и не я это. Смотрю на себя и кричу во весь голос, надрывая связки, разрывая их. Голос раздаётся в пустом и тёмном лесу, где нет ни единой души и звучит он как тишина. Не существует звука в вакууме, равно как не существует больше и меня.

Много ли нужно подлецу, чтобы сокрыть преступление? Чтобы отвести от себя подозрения, искусно замести следы? Рискну быть невежей и отвечу вопросом на вопрос: «А что у подлеца уже есть?». Есть у него, допустим, мечта. С мечтой можно многого достичь, ведь это в некотором роде самая сильная мотивация. А уж если она несбыточная, то это тот тип мотивации, что волнообразно приходит и заставляет совершать разного рода безумства.

А если у подлеца есть отсутствие моральных и нравственных ориентиров? Как можно владеть отсутствием? Материальный мир нас так избаловал, что мы считаем себя богатыми, имя чего-то в достатке или хотя бы в наличии. Однако же отсутствие чего-то страшного или плохого означает наличие другого: хорошего или нейтрального. Отсутствие болезней говорит о богатстве здоровья. А вот моральных ориентиров и границ говорит о наличии целого набора чёрных меток: невоздержанность, разрушительность, смертоносность.

Как следствие, мы получаем нехитрый рецепт: берём щепотку врождённой психопатии, добавляем веточку отпетой жестокости, кубик непонимания человеческих чувств и эмоций, пару-тройку листиков развязности и щедро посыпаем абсолютным злом, что так чёрно и непроглядно, что нет ни малейшего шанса найти внутри мотив или лучик солнца. У абсолютного зла очевидного мотива нет. Есть желание разрушить.

Много ли нужно подлецу, чтобы решиться лишить другого жизни? Моему достаточно было не найти свой любимый шарф и не выпить кружку чертовски дерьмового кофе, так как он предательски закончился.

***

Заброшенная усадьба разразилась испуганным криком, сменившимся спешным топотом крошечных ножек по бетонным плитам. «Где ты, мама? Гдеее», — кричала не на шутку испуганная девочка, то и дело натыкаясь на густую паутину и мусор, беспорядочно расположившийся по периметру всего дома. Гулом разливался крик, но ответа не последовало.

Ссохшиеся ножки нервно семенили из одной комнаты в другую. Острые ледяные пальчики нервно теребили занавески, приподнимали краешки ковра и открывали тяжёлые дверцы шкафа, словно мама, этакая проказница, просто пряталась в надежде, что её вот-вот найдут.

Несколько крупных локонов качнулись, словно от ветра, но сквозняка в помещении не было. Девочка затаила дыхание и медленно повернулась. Перед ней стоял высокий грязный мужчина. Это был я и я мягко смотрел в растерянное лицо и не мог не отметить, какой истощённой выглядела малышка.

— П-п-призрак, — запищала девочка и попятилась.

— Да какой я призрак, — заискивающе ответил я, — я, вообще-то, Идуад. Я тут в яму провалился недалеко. Бог весть сколько там пролежал.

— А может ты в ямке той помер?

— Добрая ты девочка. У доброй девочки имя-то есть?

— Габриэлла, — отчеканила малышка и сердито уселась прямо на пол.

— Габриэлла, ты когда маму в последний раз видела? А ела когда?

— Мама ушла на день урожая. Забрать мой костюм для праздника. Я её жду.

— А когда она ушла?

— Давно. Праздник урожая недели две как кончился.

— Признаться, я не слышал, чтобы тут такой праздник водился, а я в городке живу давно. Урожайное торжество — звучит слишком архаично, лет на 100 старше нынешних развлечений, — зачем-то соврал я. По мне было заметно, что я не из этих краёв, но уже поздно: врёшь — ври до конца.

Девочка опустила голову и уставилась на свои ноги, крошечные пальчики принялась поправлять сбившийся подол обветшалого платья. Я заметил, как крупные слезинки одна за одной падали на её грязную одежду, и хотел было подойти поближе, как вдруг услышал шёпот за спиной.

На ферме старой на холме

Произошёл кошмар из детства

Старик старуху застрелил

Покоятся теперь два сердца

— А вот и мамочка пришла, — залепетала Габриэлла. Медленно повернулся и увидел перед собой нечто ростом 2 метра, одетое в массивный балахон. Поднял голову и попытался рассмотреть лицо, но увидел лишь окровавленное месиво, даже очертаниями не напоминавшее лицо.

— Мадам, не смею задерживать. Вижу, мама на месте, а значит местному чудаку больше нечего делать в чужих владениях, — на ватных ногах я попятился к выходу, сбивая спиной табуретку, статуэтки с полочки, поднимая в воздух пыль и прошлогоднюю листву.

Из месива прямо на пол закапало что-то, отдалённо напоминающее слюну. Делаю ещё шаг, но кот, так удачно материализовавшийся на пороге, вцепился мне в икроножную мышцу. Тишину сырого поместья снова нарушил громкий вопль и хруст ломающихся костей.

***

Я закрыла дневник, не в силах больше воспринимать новую реальность, в которой Дауди, а, точнее, Идуад, оказался. Добраться до него казалось таким же невозможным, как осознать то, где я нахожусь и по какой причине. Села на землю, если сгусток тумана можно назвать землёй, и закрыла лицо руками. У меня не то чтобы самая плохая жизнь была: да, скучная, серая и очень нездоровая ментально, но явно не хуже, чем у других. Я — не героиня, не спасатель, не воительница, а обычная больная женщина, у которой ноют колени и отваливается поясница, если она долго ходит.

Которая каждую ночь боится спать из-за накатывающего страха смерти. Меня мучают сны либо о далёких мирах, либо о людях, которых даже не существовало. Наверное, мой мозг использовали какие-то инопланетные маркетологи, чтобы внедрить мудрёную рекламу, показывая ролик-историю, этакий трейлер сериала, но смысл в нём — продать мне шмотку или какой-то стиратель памяти.

В общении с друзьями я — слушатель, второстепенный персонаж в жизнях главных героев. Засунуть меня в эту мясорубку тайн и загадок — злой рок и издёвка, особенно учитывая, что я самые элементарные загадки разгадывать не умею. Я даже ребусы научилась разгадывать нормально после совершеннолетия. Тут же меня кинули в бассейн с акулами и дали совочек для песочницы в качестве оружия. Что я должна тут понять? Начерта мне вообще искать какого-то потустороннего чертилу? Он просто передал через местного дурачка мне бумажку с претенциозным пафосным письмом, да и только.

Кажется, я готова делать всё что угодно, лишь бы не решать собственные проблемы, ради которых и преодолела сотни километров. Поток кризисного самобичевания рассеял туман, и вот я снова на заднем дворе отчего дома. Из двери вышла его подруга и внимательно посмотрела на меня. Она очень медленно, вкрадчиво подошла и крепко обняла меня, скрестив руки за моей спиной. Я поднесла руку к лицу поправить выбившуюся прядь и осознала, что не чувствую, как оно искажено гримасой горя, как катятся горячие крупные слёзы по щекам, а сами щёки тлеют от внутреннего жара.

***

— А сколько сегодня будет народу? — спросил я, прихрамывая на левую ногу после неудачного знакомства с котиком-оборотнем Бабу.

— Чёртова дюжина, — ответила уже вполне себе знакомая женщина, не монстр, а самая обычная, вполне привлекательная дама.

— Я вот не понял. Ну, точнее, понял, что мы все мертвы. Но не понял, а как мы тогда столь живенько и бодро двигаемся.

— Это проклятие этого леса. Тут прямо насмерть не умирал никто уже сотни лет. Один есть минус — выйти отсюда мы не можем. Если выйдем, вмиг на ту сторону перешагнём. В моём случае минусов два — я умерла от рук оборотня, и сама вынуждена иногда представать в интересном облике, — она взмахнула руками, будто птица крыльями.

— А вот, допустим, если кто-то живой в этот лес попадёт, он нас видеть будет или мы, как призраки, звеним себе ложками и матюки по углам шепчем?

— Увидит, конечно, что за глупости. Другое дело, что человек тогда теряется в наших лесах навсегда. Выйти отсюда и вернуться домой — задачка со звёздочкой.

— Понятно, на новоселье друзей не позову, — сказал я и поправил на шее паутину, которую повесил в качестве импровизированного галстука.

Казалось, чем больше привносить в ситуацию элементов безумства, тем меньше будет беспокоить несправедливость собственной ранней смерти и прочие обстоятельства, с которыми приходится мириться в новой недожизни-полусмерти. В ночной тишине раздался крик.

— Начинается, — коротко отметила леди.

Посмотрел по сторонам и увидел, как из земли начали выползать некоторые подобия людей. Грязные, в лохмотьях, с трупными пятнами и кишащие опарышами они медленно раскапывались из сырой земли и неспешно отряхивались, словно немножко обтёрлись об пыльную стену. «Даже после смерти ничто человеческое нам не чуждо», — подумал я.

—Моранэтта, страсть моего иссохшего сердца! Как прекрасен твой мертвецкий лик в свете полнолуния, — полуразложившийся скелетоподобный мужчина подошёл к моей спутнице и попытался её приобнять, но получил лишь звонкий удар по оставшимся косточкам.

— Понял, мы ещё дуемся. Что же, ma chérie, до следующей встречи! — он взял в руки челюсть и занёс её над головой, а затем вернул на место, имитируя снятие шляпы.

Мой неловкий, рассматривающий взгляд на несколько секунд смутил Морану, но смущение быстро сменилось задорным смехом.

— Дорогой мой, у всех леди есть скелеты в шкафу. И в прямом, и в переносном смысле, — она сделала едва заметный реверанс и вкрадчиво улыбнулась. Воистину роскошная женщина.

***

— Ты давно головой двинулась? При рождении тебя точно не роняли? — папа смотрел в письмо Дауди-Идуада, словно пытался найти в нём очевидный признак того, что вся рассказанная его дочерью история — легендарный розыгрыш какого-то шутника.

— Пап, я ещё раз говорю, — попыталась повторить всю историю, но отец был непреклонен в мысли, что, то ли я сошла с ума, то ли слишком размякла, стала легковерной и значительно отупела.

— Завязывай. Мы впервые за несколько лет видимся и начинаешь ты с какого-то полоумного бреда. Хоть тортик бы папке привезла, дак нет: пришла с безумными глазами ни свет ни заря и давай на огороде что-то копать и потом с час стоять столбом, как угашенная. Скажи честно: ты употребляешь? На системе? Широбасом балуешься? — он расхаживал из стороны в сторону, будто чем больше кругов сейчас намотает, тем быстрее поймёт, что можно сделать в такой ситуации.

— Сахар в неограниченных количествах, и то стараюсь завязать, — сама не знаю, зачем сказала настолько кривую шутку.

— Смешно. Очень смешно. Сейчас живот надорву от смеха. Ты чего добиваешься? Чего ты хочешь? Тео, ты меня извини, но ты уже не маленькая девочка, чтобы устроить истерику и ждать, что все вокруг тебя начнут хлопотать и охать. Соберись, хорошо? Ты, конечно, можешь переночевать у нас, но в 6 утра завтра мне на работу и потому изволь выехать из дома вместе со мной или пораньше.

— А вариантов остаться у себя дома нет?

Отец не ответил. Видимо, этоон даже не рассматривал. Я же не рассматривала идею остаться там, где мне не рады. Ноги тряслись, мне всегда было немножко страшно рядом с ним, потому я встала и вышла за дверь. За мной никто не пошёл.

***

— Так а что случилось между тобой и мистером-скелторожим? — любопытство не давало мне покоя, словно сплетни — последний мостик между настоящей жизнью и жизнью загробной.

Леди мягко улыбнулась. Из-под чёрных, как смоль, ресниц едва приоткрытые глаза смотрели отрешённо, будто бы я расстворился, а моя дорогая Морри слышит эхо эфирной дымки, что осталась после меня. Тягучий долгий взгляд, брови напряжены, глубокая межбровная морщинка вытянулась по струнке. Казалось, она ищет ответ на незримый, повисший в воздухе риторический вопрос. Померкшие глаза прекрасной дамы наполнились слезами. Без суеты и неловкости, как и должно истиной леди, она достала платочек из рукава роскошного бирюзового платья и аккуратно промокнула лицо.

— Сегодня такой прекрасный день, дорогой Идуад. Давай же будем наслаждаться им, этим нашим «сегодня». Ведь вчера было так давно, а завтра — так нескоро.

Тем временем вечеринка была в самом разгаре: разная нечисть, что должна жить на страницах книг, а не ходить по земле живых, прямо сейчас беззаботно резвилась в лесной чаще где-то за границей времени и пространства здравого смысла. Спутница привела меня к упавшему дереву, которое сделали импровизированной лавкой, и усадила на него, приказав никуда не отходить, пока она не вернётся. Дискомфортно. Нутро выворачивает от предвкушения чего-то недоброго. Как перед долгожданной поездкой или отпуском, но с флёром ожидания, что поездка будет прямиком в ад и отпуск я проведу в самом тесном и горячем котле.

— Привет! Ты новенький? — высокий худощавый паренёк, довольно опрятный на первый взгляд, сел рядом и протянул хрустальный бокал с каким-то коктейлем. Его длинный крючковатый тоненький нос полностью погрузился в фарфоровую кружку, от которой шёл пар. Он сделал несколько громких глубоких вдохов, расплылся в блаженной улыбке и отставил кружку себе под ноги.

— Можно и так сказать, — слишком медленно сказал я, пытаясь подобрать нужную тональность и безопасную «личность» для эксцентричного нового знакомого. Парень кинул взгляд на бокал, что я взял из его рук, и я сделал большой глоток. Там оказалась кровь, от которой меня скрутило, лицо скукурузило в гримасу отвращения вперемешку с ужасом, я вмиг покрылся багровыми пятнами и едва смог подавить рвоту.

— Друг, извини. Это «Поцелуй вампира», свежайшая 2 отрицательная! Я думал, ты из этих... ну...

— Можно было просто спросить. А сам себе чего за компанию не налил? — отплёвываясь, спросил я. Руки и лицо испачкались, паутина, что была намотана, как шарф, прилипла к губам. В голосе в отчётливее нарастали нотки раздражения.

— Так я — человек, и тут в качестве фамильяра моего господина.

— Погоди. У меня вот сразу два вопроса: как сюда попал живой и не боишься ли ты, что тебя не в бессмертие обратят, а в сочное канапе?

— Живой сюда войти может, выйти вот будет проблематично. А касательно закуски... Риск умереть у меня 100% и без службы у кровососа, а так есть мизерный шанс смерть-таки обмануть, я бы даже сказал нае..

— Стоп. Что значит, проблематично? Отсюда можно выйти? — после смерти я всё ещё чувствовал биение сердца, только оно было фантомным: кровь не качало, почему и зачем — вопросы, которые останутся без ответа. После слов фамильяра сердце будто по-настоящему ударило.

— Ты точно новенький. Можно отсюда выйти, но тебе не понравится, — он снова взял в руки кружку и громко вдохнул пары содержимого, — Ты помрёшь вне этого чудо-леса.

— Да об этом я знаю, но ты! Ты ведь зашёл и явно выходил, раз так говоришь!

— А, так у меня амулет есть. Знаешь, как в древнегреческие времена был обол Харона, так у меня кость от недруга моего хозяина. Это кость скелета, который тут живёт. Я её беру и с ней выхожу. Проклятие перебрасывается на неё, и она «умирает навсегда».

— А что скелет? Ему как?

— Мы здесь нечастые гости. У его недруга ещё костей 180 точно осталось, — мой новый собеседник быстро встал и спешно посеменил к высокому, статному мужчине, облачённому в изысканный классический костюм тройку. Видно, что этот парень так хотел выслужиться, что вызывал у своего начальника только чувство отвращения и жалости. Тайное общество, в котором я чувствовал себя не просто чужим, а даже чужеродным, обретало новые черты, но мне было всё равно. Я получил шанс сбежать и не собирался его упускать.

Включил режим «невидимки» и начал охоту за костями: пошёл ближе к ведьмам, ведь там лежало больше «разобранных» гостей. Я приметил один чудный палец, который дирижировал в такт под оркестр, выступление которого крутили по древнему старому проектору, чудом работающим без электричества. Обернулся несколько раз и быстро сунул палец в карман. Казалось, я не просто вор, а ещё и какой-то особого рода извращенец, расхититель могил, если не сказать хуже. На моё плечо опустилась чья-то тонкая лёгкая рука.

— Я же просила тебя не уходить! Тут легко затеряться и остаться до следующей вечеринки лежать в земле.

— Морана, я такое узнал, я такое узнал! — протянул я, немного пританцовывая на месте от предвкушения свободы.

— Ты, может, палец из кармана вытащишь? Вытащи и рассказывай.

— Нет. Палец — это ключ! Я ткну пальцем, и он проклянётся, и он!.. — сбивчиво тараторил я.

— Дорогой, ты здоров?

— Я покажу! — взъерошенный и разгорячённый, я схватил Морану за руку и потащил сквозь лес. На удивление она вообще не упиралась и шла за мной, словно знала, куда мы идём и зачем. До опушки, где я проснулся, от кладбища нужно было идти не больше нескольких минут.

Возле моего первого пристанища в этом лесу можно было заметить черту: область чуть темнее, где не было листьев, мха, ничего, кроме голой земли. Нетрудно было догадаться, что эта черта разделяла этот безумный мир и мой, реальный.

— Парнишка-фамильяр рассказал мне о том, как переходит туда-сюда. Проклятие падает на кость уже мёртвого и заключённого тут.

— Да, такой способ есть, это не новость, — размеренно ответила леди. Она снова посмотрела сквозь меня и на этот раз её ранее чистые и уставшие глаза казались измученными, взгляд наполнился каким-то неощутимым ранее фатализмом.

Мне вдруг стало так горько и обидно. Хоть Морану я знаю не больше земных суток, то, что она сразу не рассказала о возможности перехода, казалось предательством. Её образ доброй, мудрой, приятной дамы был лишь образом? Смотрю на неё теперь и кажется, будто есть в неё что-то… Чужое. Её манеры даже для этого места нетипичны, а скелетон и вовсе кажется теперь марионеткой, чтобы нарастить моей даме алиби проживания в заколдованном лесу.

— Почему ты не сказала, если знала, что отсюда можно выйти? — голос дрожал, как бы я ни пытался это скрыть.

— А зачем тебе отсюда выходить? Тут лучше, чем там, правда. Да, есть свои нюансы, но тут как в сказке для взрослых: не стареешь, не чувствуешь голод как таковой, нет борьбы за социальный статус, можно найти свою любовь и посвятить ей всё посмертие, — с едва уловимой мольбой в голосе объясняла она.

— Но мне всё это не нужно!

— Ты даже месяца этому месту не дал, чтобы такое говорить, — продолжала мягко настаивать леди.

— Морри, ты извини, я не хочу тебе грубить, но я невероятно зол на тебя и при этом очень рад, что нам не придётся обсуждать это и ходить коситься друг на друга, как ты и тот скелетон, так как я ухожу.

Морана замолчала и не произнесла больше ни слова, вплоть до момента, как я выбросил костяной палец и шагнул в неизвестность. Перед переходом она, уже не мягко и нежно, как это было до, а силой дёрнула меня за плечо и всучила какой-то кулон, а затем вытолкнула за границу этого мира.

Очутился я в серой дымке, где уже бывал: лимб, из которого выход найти сложнее, чем из леса мёртвых, в который я из этого самого лимба и попал. На линии горизонта я увидел девушку. Она смотрела на меня, звала, кричала моё имя, но не подходила ближе. В полубреду, в состоянии, близком к галлюцинациям, я брёл к ней навстречу, но чем ближе я был, тем дальше оказывалась она.

Меня пронзила резкая боль. Я сел на колени и обхватил голову руками. Медленно убрал ладони и увидел, что они все в крови. Прямо перед лицом вдруг оказалась девушка с линии горизонта. Она издавала хриплые гортанные звуки и не моргая смотрела в мои глаза. Она схватила обеими руками мою голову и сжала, словно пытаясь её раздавить. От боли я отключился.

От глубокого вдоха заболели лёгкие, но радовало одно: кажется, я снова дышу. Медленно открыл глаза и увидел лес и ту же могилу. Было лишь одно отличие — я не умер и теперь могу вернуться к тебе. Осталось лишь вспомнить, с кем я веду это долгий монолог и в какую сторону мне идти.