Вы пришли умереть

“Я понимаю, что наступило утро, лишь по холоду, такому, знаешь, умеренному. Его выдержать можно, но дискомфорт от непроходящего озноба спутывает мысли. В одно и то же время вдруг утихает ветер и на траве проступает роса. Только успеваю росой лицо смочить, как всё начинается заново.

Пишу эти строки тебе лишь для того, чтобы, когда ты очутишься в этом лесу, быстрее поняла, что делать и как не умереть от жажды, а ещё пишу, чтобы не сойти с ума окончательно. Сегодня день отличается от предыдущих: вижу в двухстах метрах облако тумана, что делит лес на две части. В той, что без тумана, я всё знаю. Но что будет там, за границей неизведанного? Что если незримая угроза сидит именно там и только и ждёт, когда я отчаюсь и сделаю шаг?

К чёрту! К чёрту! Я никуда не пойду. Лес уже дал мне понять, что это какая-то игра, что меня давно бы убили, если бы захотели. Если это игра, значит и выиграть в неё можно, нужно только понять правила и найти лазейку. Я что-то упускаю. Что-то упускаю. Что-то упускаю. Или я сошёл с ума? А может это мои кандалы звенят? Но как им звенеть, когда я сижу? И где вся живность? А может помолиться? Или дерево обнять? А что, а идея! Может в дереве есть тайник какой и, если нужную ветку найти, он откроется?”

Водитель резко затормозил на кочке, и я открыла глаза. Это был не мой сон. Не мои мысли. Это даже мыслями не было, ведь мне только что вложили в голову вторую часть письма. Как? Почему? Голова резко заныла в области висков, и я поморщилась. Залезла в сумочку за обезболивающим и нашла что-то значительно лучше — длинноствольный кольт 44 калибра и маленький кожаный блокнот.

Голова болеть перестала сразу, да и сон как рукой сняло. Медленно осмотрелась по сторонам, но пассажиров рядом не было. Автобус же окончательно остановился, и водитель одним лишь взглядом в зеркало заднего вида показал, что с этим безумием, иначе и не скажешь, мне разбираться вне его кареты.

«Что за дерьмо?», – подумала я, выползая из автобуса. Ветер трепал блокнот, и с одной страницы каллиграфическим почерком на меня посмотрело безумие:

«Что за дерьмо?», – подумала ты? Это, дорогая, не дерьмо, это моя жизнь. Прости, что приходится прибегать к уловкам деревенской магии, но только так мы можем сейчас коммуницировать. Ты уже нашла мой скромный подарочек. В нём 6 патронов. Используй с умом. Лучше вообще не используй, но кто я такой, чтобы тебя судить — строчки на бумажке? Вот же авторитет, конечно. Боюсь-боюсь.

«Я будто бы в дурдоме», – сказала вслух и посмотрела в блокнот. На следующей странице меня уже ждал ответ.

«У меня силёнок не так много, как кажется. Давай без этих проверок чудес? Я – не волшебный дневничок секретиков, и дурдом, откровенно говоря, нас ждёт впереди. Но тебе же неймется, да? Задавай ещё один вопрос. Но только один! И перейдём к сути»

— Эстебан так о тебе рассказывал. Говорил, какой ты, ну прямо-таки, вельможа. А со мной как-то быстро перешёл от «Моё risveglio» до иронии да сортирных изречений.

— Дорогая, я бы и не прочь поиграть с тобой в призрака-кавалера, но у меня тут очень быстро сменилась погода. Если ты меня не найдёшь в ближайшие сутки, вероятность, что мы продолжим диалог, крайне низка.

— А мне это зачем?

— От снов хочешь избавиться? А от морока удушающего, из-за которого ты тут оказалась? Это ведь не твои воспоминания. Ты и сама уже догадалась.

Я не ответила. Активный диалог с блокнотом периодически выбрасывал в реальность, в которой это походило на острую форму шизофрении, нежели на загадочные обстоятельства, в которых я случайно оказалась замешана. Ветер снова растрепал страницы. Я не хотела смотреть. Хотела захлопнуть его, выбросить в овраг, возле которого проходила, и пойти домой. Но интерес и желание разобраться в сути происходящего взяло верх.

— Так вот. Я смог залезть на дерево, и тут у меня плохие новости. Лес не имеет начала и конца. А ещё небо. Оно тёмное. Не голубое и не затянутое тучами. Оно словно купол какой-то, но это не купол: нет отблесков. Просто чёрное небо, как ночью, только звёзд нет.

Мне кажется, в лязге я услышал мелодию, но не могу понять, откуда её знаю. Время течёт странно. Я его не чувствую, как и голод и жажду. Оно хочет, чтобы я сдался.

— Зверь? — мелкие противные мурашки поползли по шее вниз.

— Он самый. Мне кажется, я что-то упускаю.

— Я-то чем тебе помогу? Иди туда — не знаю куда?

— Когда ты была маленькая, ну, как маленькая, юная скорее, я во дворе у тебя кое-что оставил. Ты в ту ночь не спала — ждала одного паренька. Вы потом поехали на звёзды глядеть и всё такое. Найди чёрную коробочку. Сразу поймёшь, что это она — не ошибёшься.

— Ты что несёшь?

— Преимущественно радость, но сейчас скорее проблемы и разочарования…

— С каким пареньком? Да не было такого, — сердце бешено колотилось, живот стал горячим: моё тело всегда бурно реагировало на ложь.

— Как я мог забыть. Ты же забыла. Ой, какая красивая тавтология вышла! Ну, ничего, как меня найдёшь, всё вспомнишь. А сейчас я пойду. И так израсходовал на эту светскую беседу кучу сил.

— Эй! — так сильно затрясла блокнот, что запястья заныли, но больше ни строчки в нём не появилось, как и ответов. Лишь больше вопросов и нарастающей тревоги, которая стала фоновой мелодией этой поездки в родные края. Какой парень? Стала бы я кого-то ждать всю ночь? На меня не похоже. В лицо прилетел большой каштановый лист, что заставило отвлечься от мрака происходящего и сосредоточиться на мраке грядущем — пришло время вернуться домой.

***

Было ощущение, будто сердце сделало лишний удар и вот я снова держу руку на пульсе. Ноги подкашиваются, перед глазами пелена. Так быстро возвращаться я не планировала. Хоть прошло уже 5 лет, этого всё равно, оказалось, мало. Я не чувствовала себя частью его мира, мира моего отца, равно как и он не был частью моего. Вена на виске ощутимо вздулась, и я инстинктивно потянулась её потереть. В этот момент дверь отворилась и врезала мне по руке, которой я так удачно закрыла лицо.

— Какой дегенерат у двери застрял? — заорал отец и уставился на меня. – Дочка? Ты чего тут забыла? Чего не предупредила? И что за представления ты тут устраиваешь: притаилась как кошка, я бы тебя как пришиб бы! – он растерянно тараторил, пытаясь не терять лица, не замечая, как бегает взгляд и как краснеют щёки. В конце концов отец сжал меня в крепкие неловкие объятия и внимательно осмотрел лицо. Только когда убедился, что ссадин нет, взглядом дал понять, что мне не мешает начать что-то говорить.

— Сюрпри-и-и-из! — неловко протянула я и расплылась в самой фальшивой и кривой улыбке. Колени дрожали. Положила на них ладони и встала в стойку японский борцов сумо. Отец же не был из профайлеров и легко проглотил эту насквозь лживую эмоцию и мой скрюченный вид.

— Ох ты и выдумщица, дочка! Я правда ухожу сейчас, но вернусь через пару часиков. Возвращайся ближе к четырём, хорошо? Свидимся, пообщаемся.

Единственное что я смогла сделать — кивнуть. Понимаю, что давно не часть его жизни, но быть его семьёй я быть не перестала. Не впустить меня в мой же дом детства? Серьёзно? Отец так быстро ретировался, что я даже не посмотрела, в какую сторону он пошёл. Ждать его до четырёх времени не было, ведь мой фантастический принц, на страницах живущий, может откинуться раньше.

Как искусный вор я нашла слабое место в заборе, зацепилась за плоское основание и попыталась подтянуться вверх. Кое-как удалось забраться на верхотуру. Торжество собственной ловкости, ветер развивает волосы, глаза щурятся от сладкого победоносного лучика света и ошалевшие глаза новой жены отца, которые немножко уменьшили моё ликование.

— Ты, верно, Теона? Дочка Адана? — осторожно спросила миловидная светловолосая женщина через открытое окно.

— Сюрпри-из! — пропела я, широко улыбаясь. Подумалось, что, если с отцом это сработало, может сработает и с любым человеком.

— Детка, ты слазь потихоньку, и заходи, чаю попьём, – женщина говорила таким обволакивающим голосов, что ей впору было идти работать в службу поддержки душевнобольных. Я быстро спрыгнула и пригладила волосы, словно это помогло бы “смести” с меня следы безумия, которые виднелись издалека и невооружённым взглядом.

— Меня Эбби зовут, может Адан не говорил, – невысокая поджарая женщина за сорок большими голубыми глазами заботливо, по-доброму, смотрела так, словно я вошла в дверь, как человек, а не играла во взлом с проникновением в собственном доме, – Я очень тебе рада! Папа твой о тебе постоянно рассказывает: о детстве, о твоих успехах многочисленных. Я так и знала, что ты вот такая — весёленькая и красивая!

«Кто бы спорил: весёленькая — это точно», — подумала я и потупила взгляд. Было так совестно и стыдно, но также мысль о злоключениях Дауди никак не давала покоя. Нужно было что-то быстро придумать, но так, чтобы не напугать этого ангела во плоти. Однако времени на искусные речи не было, и я воспользовалась моим любимым инструментом — обезоруживающей правдой.

— Знаю, прозвучит странновато, но мне прямо сейчас нужна лопата. Мне очень срочно нужно раскопать одну коробочку, которую друг детства не нарочно забыл у нас и, если не получит её прямо сегодня, у него будут большие, даже огромные проблемы. А ещё он знает итальянский и носит тёплое пальто летом, – в горле пересохло и я напоследок закашлялась, будто собираюсь умереть прямо здесь и сейчас.

Эбби, не говоря ни слова, указала на маленький сарайчик возле крыльца и улыбнулась.

— Ты копай, а я поставлю нам чаёчек, — сказала она и удалилась. Я же поспешила со всех ног. Не хотелось узнавать наверняка, вызвала ли она бригаду санитаров или действительно пошла ставить чай.

Открыла блокнот и желудок свело. Будто жёлчная колика напомнила, что за питанием следует следить внимательнее, так резко и больно мне стало в моменте. Ладони стали мокрыми, ледяными. Там меня ждал ответ, на который я рассчитывала меньше всего:

«Мне удаось разгадат скрет. Будь я внимательне, остался бы с зубаи. В лязге зашифровано пслание абукой морзе. Эта твар говорит мне ити в туман. Всё это вемя эта мразь сморела, как я корчсь в попытках выжть и нати выход и вела меня в туман. В руках слаботь.

Я не пониаю, пишу ли я всё ещё понятно. Вижу, что начал пропускать буквы, но не поню, какие должны они быть. Стал говоить сам с собой уже давно, но теперь кажется, будто сам лес мне отвеает. Вот сказал я «я не поду в туман, собака», а тут ветка хрясь и слоалась где-то ряом. Эта мраз всё слышит и пониает. Эта мраз теряе терпение. Ничего я его тоже тер…»

Запись обрывалась. Он умер? Устал и просто не может пока продолжить? Я опоздала? Продолжать ли мне или можно спокойно жить дальше? Наверное, даже если это конец, найти коробку лишним не будет. И я, вооружившись лопатой, пошла на раскопки. Коробка лежала между елью и забором, там, где её годами не замечали. Золотыми буквами были нанесены разные, кажется, греческие слова, объединяющиеся в предложение.

Να είσαι καλύτερος από τον πατέρα σου

Однако греческого я не знала, но мурашки, стекающие по шее, подсказали, что в этой фразе кроется если не разгадка всего этого безумия, то точно подсказка.

— Нашла коробчёнку? — аккуратно и бережно спросила Эбби, словно я — маленькая фарфоровая чашечка, на которую даже прохладное дыхание действует губительно. Невеста папы стояла с двумя кружками чая. Аромат ромашки, корицы и кардамона резко ударил в ноздри. Чай точно заваривался с желанием хоть как-то успокоить меня. Одно радовало — санитаров на горизонте видно не было. Я выровнялась и сбила с рук пыль.

— Да, спасибо, она оказалась именно там, где мой друг её и оставил. Диковинная вещь, конечно. И ведь ни морозы, ни дождь её никак не повредили, – я передала коробку Эбби, которая, казалось, была совсем не удивлена столь экстравагантной находке.

— «Будь лучше своего отца».

— Постараюсь, конечно, но вы это к чему?

— Тут так написано. «Будь лучше своего отца». Сериал был про параллельные вселенные, и там парнишке мама эту фразу говорила. Вот я и запомнила. А коробочка действительно необычная. На головоломку похожа, — она попробовала надавить на рёбра куба, но, немного помешкав, вернула диковинку мне, — ты лучше сама попробуй. А то сломаю, и что ты своему другу будешь говорить. Ты попей чайку, пока ждёшь Адана, не стесняйся.

Меня переполняло чувство стыда и неловкости. Казалось, я вдруг уменьшилась до макового зёрнышка и, если быть честной, и этого было недостаточно. Хотелось расщепится на атомы. Тогда, будучи невидимой человеческому глазу, я бы смогла вздохнуть с облегчением. Но реальность так не щадила: на меня с неподдельной добротой смотрела чудесная женщина, имени которой я даже знать не знала все эти годы.

— Ну… Да, есть такое, чего уж утаивать.

— А что же с мамой? На неё хочешь быть похожа? — осторожно спросила Эбби.

— С ней чуть иначе дело обстоит. Мне физически сложно находиться рядом из-за сна… Он часто снился мне в детстве и вот отпечатался, наверное…

— Что за сон? Если неловко, ты не говори.

— В сырой чёрной комнате прикованная цепями сидела женщина. Её тело было частично прикрыто сгнившими тряпками, рядом стояли два жестяных ведра в одном из них была мутная вода, а во втором нечистоты. Пол был устелен гнилой едой, в которой обильно кишели черви. Тело женщины было раздуто, ноги и руки синели, на лице была маска-симулятор дополнительной реальности. Она не знала где находится, не знала, как выглядит, не чувствовала, что ест и пьёт.

Несколько лет назад как будто бы я, но и не я одновременно приехала с матерью на отдых в райское местечко. В город миллиона улыбок и вечного веселья, иначе и не скажешь. Сняли мы домик у некой Надин на неделю и казалось, что лучше отпуска и быть не может. Мама в этом сне страдала алкоголизмом и ипохондрией, потому в первый же день она значительно перебрала с алкоголем и изрядно запачкала дом едой.

Надин по традиции, о которой её арендаторы не знали, пришла с незапланированным визитом вместе с соседями, чтобы поприветствовать. Мать натворила и наговорила много глупого в тот день, однако за такое разве что выгоняют из дома без компенсации средств, а не запирают в подвале в антисанитарии, лишают воли и достоинства.

— Ох, батюшки-светлы, — запричитала моя слушательница.

— Надин показалось забавным и ироничным ввести мать в состояние близкое к коме, парализовав конечности и вживив в голову маленькое устройство контроля за органами чувств. Так она погрузила гостью в фантазию вечного праздника, где она изо дня в день безбожно пила, совокуплялась и делала всё что ей вздумается. Она добивалась раскаяния от женщины, глубины, надежд и здравого смысла, сокрытого за годами алкоголизма, но она её недооценила.

Мышление довольно быстро деградировало из-за постоянной стимуляции участков мозга, отвечающих за удовольствие. Первые несколько месяцев мама чувствовала неладное, противилась, вспоминала обо мне, но продлилось это недолго. Я же довольствовалась несколько часовыми встречами в подвале без возможности что-либо сделать. Чтобы не плакать я голыми руками убрала опарышей с пола в контейнер для мусора, меняла воду, старалась, не касаясь к матери, убрать сгнившее тряпье и прикрыть её чем-либо свежим.

— Мерзость какая, — Эбби прижала ладони к лицу и уставилась на меня, не моргая.

— Кормить и поить гостью можно было только Надин, которая первое время заталкивала куски несвежих продуктов и поила грязной водой, чтобы спровоцировать диарею. Мыла гостью тоже она и уборкой занималась она же по графику: два раза в месяц мытьё, раз в месяц уборка, раз в полгода новые тряпки. Она следила за уровнем её здоровья, чтобы раньше окончания срока наказания пленница не умерла. Однако было одно «но». Наказание было бессрочным, ведь за годы деградации вероятность того, что она вспомнит обо мне равнялась нулю.

И вот стою я в этом подвале и думаю, что маме уже не помочь, ведь даже если я сейчас вырву устройство из головы и чудом не наврежу мозгу от этого, она всё равно сойдёт с ума, так или иначе. Её жизнь – иллюзия, она живёт в моменте молодости, бодрости, счастья и наслаждения. Вернуть её в реальность, даже в самый идеальный сценарий, где нас спасают и её здоровье приходит быстро в норму, а конечности прям сразу —функционируют невозможно. Если запланировать пожар и вытащить её просто ради того, чтобы быть с нею рядом, тоже маловероятно.

Я так увлеклась рассказом, что не сразу заметила медленно краснеющие глаза Эбби. Она уводила взгляд на деревья или просто в сторону, будто стыдясь собственной чувствительности. Хотелось прерваться, но было слишком поздно — каждой истории нужен свой финал.

— На последних минутах пребывания в подвале я включила на экран проекцию дополненной реальности матери. Она сидела на плечах юноши на рок-концерте поливая себя пивом и крича разные глупости, улыбается по-настоящему. От такой улыбки должно становиться тепло, но у меня лишь сдавило в груди. Знаешь, будто большой и липкий комок застрял внутри и с внушительной скоростью разрастается.

Помню, как не хватало воздуха и тряслись ноги. Я неспешно поднялась по ступенькам, обернувшись напоследок и посмотрев на проекцию, на которой мама в окружении толпы людей избивают кого-то бутылками из-под пива, посмотрела на сидящее на полу тело, пускающее слюну, и закрыла двери.

Под конец моего рассказа прекрасная Эббс даже не пыталась сдерживать истерику. Она закрыла лицо руками и так надрывно и горько плакала что в какой-то момент даже закашлялась. Я же исступленно рассматривала ботинки.

— Мне даже представить страшно, что у тебя было за детство, если тебе такое снится, – сквозь слёзы пролепетала она.

— Да вот дело в том, что мама у меня правда хорошая. Она и умная, и красивая, и сильная, а это… Это не моя мама, не про неё этот сон, да и я какая-то, ну… не я. Это не мои воспоминания, и это не мои страхи, но я с ними живу. Это не единственный сон, что повторяется и который мне как будто подселили в голову.

Эбби сочувственно кивнула, мягко сжала моё плечо и шаркающими короткими шагами вошла в дом. Я не смогла ни поблагодарить за чай, ни за короткую лингвистическую экспертизу, ни за то, что она меня выслушала. Просто смотрела ей вслед, пока дверь не захлопнулась и не обдала меня волной поднявшейся пыли. Листы блокнота перемешались. В самом начале были записи, которые я раньше не видела. Судя по всему, они были одними из первых.

«Мама, мне снился такой странный сон… Будто ты и папа вдруг сильно-сильно разозлились и ушли из дома, а я остался совсем-совсем один. Мне было так страшно, мамочка, но я – взрослый и сильный мальчик, я взял себя в руки и крепко-крепко зажмурился. Ты говорила, что, когда очень страшно, можно зажмуриться и страшное уйдёт. Но почему-то ушла ты.

Я долго-долго плакал. Так сильно, что стала болеть голова, а глаза стали красными-красными. Мне было так плохо, мамочка, так горько, что тебя не было рядом. Потом, когда стемнело, пришёл папа, и он был покрыт какой-то красной жижей, похожей на варенье или кетчуп. Он зашёл в комнату и сказал, что ты больше не придёшь. А когда я спросил, в чём он испачкался, он вдруг так широко улыбнулся, будто хотел рассмеяться. Он сказал, что ни пальчика твоего в доме не будет, ни волоска.

А потом я проснулся. Как хорошо, что это был сон, мамочка. Вот же ты: твоя кудрявая головушка, белая кожа и глазки, такие же красные и немножко белые, как были у меня во сне. Как хорошо, что папочка не поступил так, как тот злой сно-папа и разрешил твоей головушке жить со мной в комнатке. Мне нравились твои ручки, которые обнимали меня перед сном, но их папа не принёс. Да и не важно, мамочка, главное – что мы вместе».

Я оперлась спиной об ель, чтобы удержать равновесие. Меня безбожно мутит, но не из-за описанного в блокноте-дневнике загадочного психопата, которому я собиралась помочь. Из-за ощущения, того самого, с чего началась моя история, желания, если понадобится, руками рыть тоннель в своих мыслях.

Вокруг меня снова всё затянуло туманом. В миг, словно кто-то потянул занавес, и он рухнул, пространство стало острым, режущим ноздри и кожу. Температура была идеально противной: недостаточно тёплой, чтобы расслабиться, и недостаточно холодной, чтобы озябнуть. Идеальный, абсолютный дискомфорт.

В глазах застыли непролитые слёзы и лихорадочный отблеск безумия, лоб покрылся испариной. Было так страшно, что даже слёзы застывали в страхе выйти из своего безопасного убежища. Ощущения в теле были не лучше: кожа словно уменьшилась на сантиметр. Кажется, что это немного, но на деле же вполне достаточно, чтобы ощутить себя в тесном мясном костюме, из которого хочется выбраться любыми, даже самыми кровавыми способами. Если бы кто-то дал мне в руки скальпель, я, не раздумывая, одним росчерком освободила бы своё костяное тело от этого скованного ада.

На этот раз двери я не найду. Даже пытаться не буду. В прошлый раз всё прошло, возможно, всё не смертельно и на этот раз? Потёрла глаза, да так интенсивно, что блики-молнии закружились перед лицом. Такое со мной второй раз, но, что в первый, что сейчас, я готова расцарапать себе глотку, вырвать сердце из груди лишь бы это закончилось.

Одна лишь загвоздка — не могу сделать ни единого резкого движения и даже дышу через раз. Делаю самый глубокий вдох, какой могу и задерживаю дыхания. Закрываю глаза. Сейчас я успокоюсь — и всё закончится. Прямо сейчас всё... Справа, где должен, вроде бы, располагаться забор, раздался громкий хруст. Я дёрнулась, изо рта вырвался громкий выдох с нехарактерным хрипом. Если бы я услышала такое в обычной ситуации, решила бы, что у меня лопнуло лёгкое. Хруст вдали сменился глухими шагами, которые явно приближались ко мне.

— Мы тут не одни. Тут девчонка.