В моих лёгких выросли цве[ты] | kyousuke

Катя уехала в шесть, и с тех пор время растянулось, как жвачка. Виолетта стояла у окна в зале, смотрела, как такси выруливает со двора, мигает поворотником и исчезает за углом. Снег падал - мелкий, колючий, бил в стекло. Фонари только зажглись, и их жёлтый свет размывался в снежной каше.

Она осталась одна. В квартире, где каждый угол пах Катей. Её кружка на кухне - белая, с рисунками цветов. Её плед на диване, скомканный, будто она только что встала. Её резинки для волос на тумбочке в ванной. Всё напоминало, что Катя уехала. Не насовсем, но вдруг стало пусто. Как будто из комнаты вынесли мебель, оставив только эхо.

Виолетта прошла в спальню, рухнула на кровать. Свернулась калачиком, подтянула колени к груди. Телефон валялся на столе. Она взяла его, открыла чат с Максом. Последнее сообщение - «Устал ждать». Она перечитала его раз, другой, третий. Пальцы зависли над клавиатурой. Хотелось написать «прости», «я тоже скучаю», «я прилечу». Но она не могла. Страх сжимал горло, как чужая рука.

- Сука. - Сказала она себе.

Голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Она отбросила телефон. Он стукнулся о стену - не больно, глухо. Экран погас.

***

Ближе к девяти она заставила себя встать. Надо выйти. Не сидеть же в четырёх стенах.

Оделась почти не глядя. Джинсы - чёрные, с потёртостями на коленях. Свитер - бежевый, мягкий, кашемировый. Куртка - тёплая, любимая. Ботинки - чёрные, самые обычные. Поверх куртки - шарф. Волосы собрала в пучок на затылке, несколько прядей выбились и лезли в лицо.

В прихожей её взгляд упал на вешалку. Там висела его толстовка. Та самая, которую он забыл у нее в номере в Берлине. Она тогда хотела вернуть, а потом оставила. На память. Виолетта сняла её, прижала к лицу. Запах почти выветрился, но что-то осталось - гель для душа, мята, немного пота и ещё что-то неуловимое, родное. Она повесила её на место.

На улице снег всё ещё шёл. Она натянула капюшон, засунула руки в карманы. Ветер дул в лицо, колючий, как наждак. Фонари отражались в чёрных лужах, и Виолетта смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться.

В супермаркете пахло выпечкой и мандаринами - конец января, а они всё ещё здесь. Она взяла корзинку, прошла мимо снеков, завернула к стенду алкоголя. Долго стояла перед стеллажом, водила пальцем по этикеткам. Взяла бутылку вина - дорогую, на которую раньше не решалась. Потом шоколад с лесным орехом, зефир, печенье с шоколадной крошкой.

На кассе девушка с нарощенными ресницами пробила товар.

- Это всё? - спросила она, даже не подняв головы.

- Да.

Виолетта заплатила картой, взяла пакет и быстро пошла домой.

***

Она скинула ботинки в прихожей, пальто повесила криво. Шарф упал на пол, взбесив его. Она выругалась, повесила на место. Прошла на кухню, включила свет. Лампочка мигнула, зажглась тускло.

Пошла в душ, захватила с собой его худак. Сегодня можно. Сегодня Катя не будет шутить про него. Не осудит её решение.

Вино. Она достала бутылку, поставила на стол. Шоколад - рядом. Зефир - туда же. Села на табуретку. Пальцы сжали горлышко. Крышка не поддавалась.

- Да блядь, - выдохнула она, ударив ладонью по столу.

Взяла полотенце, обернула крышку, дёрнула. С глухим хрустом она поддалась. Налила в бокал. Отпила. Вино было уже тёплым, терпким, с ягодной кислинкой. Она не вслушивалась.

Развернула ноутбук, открыла первое попавшееся кино - мелодраму, где все бегали друг за другом. Не важно. Голоса, чтобы заглушить тишину.

Она пила, смотрела в экран, но не видела. Мысли текли вязко, как смола. Катя уехала. Катя решилась. А она - нет. Он там, в Москве. Она здесь. Она всё испортила. Она трусиха.

- Трусиха, - повторила она вслух. Слово горчило, как вино.

Налила ещё. Голова стала ватной, но мысли не ушли. Стали только вязче, липче.

***

Она просидела так около часа. Фильм шёл своим чередом. Она не слушала. Смотрела на свои пальцы, обёрнутые в его рукава. Толстовка пахла - уже не им, а тем, чем она пропиталась здесь, в Питере. Пылью, её духами, вчерашним ужином. Но где-то глубоко, если принюхаться, ещё оставался тот самый запах. Берлин. Балкон. Его руки на её талии.

Она допила вино, поставила бокал. Шоколад закончился. Зефир остался нетронутым.

Встала, пошла в комнату. Упала на кровать, свернулась калачиком. Толстовка сбилась, рукав закрыл лицо. Она вдыхала его остаточный запах и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Безнадёга. Такая, когда понимаешь, что всё, что ты сделала, было неправильно. Каждый шаг, каждое «нет», каждое молчание - кирпичи в стене. А ты сидишь по одну сторону, а он - по другую.

- Зачем всё так? - прошептала она.

Ответа не было.

За окном снег всё падал. На часах уже за полночь, но она не спала. Просто лежала, слушая своё дыхание.

***

Звонок.
Резкий, длинный, как выстрел.

Виолетта вздрогнула, села. Сердце колотилось где-то в горле. Кто в час ночи? Соседи? Ошиблись дверью?

Звонок повторился - настойчивее, дольше.

Она встала, босиком прошлёпала в прихожую. Пол ледяной, ступни онемели. Подошла к двери, замерла. Прислушалась. Тишина. Только её дыхание и стук сердца, который, казалось, слышала вся квартира.

- Кто там? - спросила она, не повышая голоса.

Ответа не было. Но за дверью кто-то переступил с ноги на ногу - шорох куртки, скрип кроссовок.

- Я ничего не заказывала, - сказала она на всякий случай.

- Знаю, - ответил голос из-за двери.

Голос. Хриплый, уставший, сорванный. Голос, который она знала наизусть. От которого у неё подкашивались колени.

Сердце пропустило удар.

Она отдёрнула руку, пальцы дрожали, замок не поддавался. Дёрнула, замочек щёлкнул. Дёрнула ручку.

Дверь открылась.

Макс.

Стоял на пороге. В расстёгнутом чёрном пуховике, Щёки красные, нос красный, на ресницах - капли тающего снега. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. В одной руке - рюкзак. В другой - букет. Белые хризантемы вперемешку с зелёными ветками, обмотанные крафтовой бумагой.

Он смотрел на неё снизу вверх. В его глазах было всё. Усталость. Надежда. Страх. Любовь.

- Привет, - сказал он.

Она не могла говорить. Смотрела на него, и внутри что-то обрывалось. Стена трещала по швам.

- Максим.. - начала она и замолчала. Замялась, к горлу подступил ком.

- Я, - сказал он.

- Почему?

Он усмехнулся - криво, устало.

- Поговорить. - Он переступил с ноги на ногу, поднял букет. - Это тебе. Я не знаю, какие ты любишь. Просто взял белые.

- Спасибо.. Зайди уже.

Она смотрела на цветы, взяла букет, поставила на комод, посмотрела на его красные руки, на снежинки, которые таяли на его волосах. И вдруг осознала, что на ней все еще его толстовка. Та самая. Он тоже это заметил.

- Это... - он кивнул на её плечи.

- Ты забыл, - сказала она.

- Я не забыл. Я оставил.

Они стояли в прихожей. Он - в мокрой куртке, с красным лицом, с каплями на ресницах. Она - в его серой толстовке, босиком, с растрёпанным пучком. Между ними - полметра, которые казались бесконечными и одновременно ничем.
Она смотрела на него. На его усталое, замёрзшее лицо. На то, как он сутулится, будто нёс на плечах весь этот путь, всю эту разлуку, все эти дни молчания. И внутри что-то оборвалось. Не стена - плотина. Которую она строила, кирпичик за кирпичиком, а он приехал и просто... дунул.

- Ты... - начала она и замолчала. Голос срывался, как у ребёнка.

- Я, - сказал он.

- Ты правда здесь?

- Правда. - Он шагнул ближе. Теперь между ними было не расстояние, а натянутая струна, готовая лопнуть.

- Не верю, - прошептала она.

- А ты поверь.

Она подняла руку, коснулась его щеки. Пальцы дрожали. Кожа была холодной, шершавой. Она провела большим пальцем по его скуле, по впадине под глазом, по краю губ. Он закрыл глаза и выдохнул - шумно, как будто выдохнул всю боль, которую держал в себе.

- Ты холодный, как лёд, - сказала она.

- Я бежал от такси до подъезда. Поскользнулся, чуть не упал. Ещё букет этот, знала бы ты, как сложно найти цветочный ночью.

Она хотела улыбнуться, но вместо этого всхлипнула. Слёзы потекли снова - сами, без спроса, горячие, солёные. Она не вытирала.
Ноги перестали держать её, начали нелепо подкашиваться.

- Эй, - он взял её за локоть и притянул. - Ты чего?

- А что мне делать? - голос сорвался. - Ты приехал. Ты здесь. А я... я вела себя как последняя идиотка. Молчала, боялась, пряталась. Чуть не потеряла тебя. Чуть не потеряла наверное лучшее, что могло случиться в моей никчёмной жизни.

- В твоей никчёмной жизни? - он усмехнулся.

- Да. Никчёмной. Без тебя.

- Виолетта...

- Я боялась, - перебила она, не давая ему слова вставить. - Боялась, что ты разрушишь карьеру. Боялась, что меня уволят. Боялась, что мы не справимся. А на самом деле я боялась, что ты поймёшь, что я не такая, как ты думал. Что ты проснёшься однажды и поймёшь: «А она скучная, эта Виолетта. Работает, планирует, не рискует»

- Ты вообще меня слушала всё то время? - он провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу. - Я прыгал с балкона, потому что мне было важно быть с тобой. Я не спал перед финалом, чтобы быть с тобой. Я делал это не сумбурно, я знал, чего хочу. А ты боялась потерять то, что не потеряла бы никогда. Но я понимаю. Это страшно - рисковать. Я тоже боялся. Каждый день, когда ты не отвечала, я думал: «Всё, конец». Но я не мог поверить, что ты меня забудель. Потому что такие, как ты, не забывают. Они просто замерзают. Как река зимой. А потом приходит весна.

Она потеряла рассудок с концами. Обхватила его лицо ладонями, притянула к себе и поцеловала. Глубоко, жадно, со вкусом слёз, с привкусом вина, с горечью, которая накопилась за все эти дни. Он ответил - не грубо, не зло, а так, как будто ждал этого весь свой восемнадцатилетний век. Пальцы скользнули по её спине, прижали к себе, стирая последние сантиметры. Она вцепилась в его куртку, мокрую, холодную, но не отпускала.

Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Он уткнулся лбом в её лоб. Их ресницы почти касались.

- Я правда не могу поверить, что ты тут. - Она снова поцеловала его - сначала в уголок губ, потом в щеку, в холодный лоб. Он терпел, не двигался, просто стоял и позволял ей целовать себя, пока она не успокоится.

- Я впервые вижу тебя такой. - Говорил он с улыбкой. - Мило.

- Помолчи.

Она отступила, вытерла лицо рукавом его же толстовки. Посмотрела на него - мокрого, красного, с припухшими от её поцелуев губами.

- Так, - сказала она, шмыгнув носом. - Снимай это всё. Ты мокрый как мышь.

- Я не мышь. Я киберспортсмен.

- Следующий турик будешь играть с соплями.

Она принялась стаскивать с него куртку, он не сопротивлялся. Пуховик глухо шлёпнулся на пол, рядом с рюкзаком. Под ним - малиновая толстовка, тоже влажная на плечах. Она потянула за край, он поднял руки и позволил стянуть и её.

Остался в одной серой футболке, которая прилипла к телу. На плечах - капли, на груди - мокрые разводы. Он стоял перед ней босиком, в мокрой футболке, с растрёпанными волосами. И она смотрела и не могла наглядеться.

- Ты красивая, - сказал он.

- Ты тоже.

- Будь всегда такой, пожалуйста.

- Заткнись.

Она схватила его за руку и потащила в квартиру.

- Зажигай везде свет, - приказала она, щёлкая выключателем в коридоре.

- Зачем? - спросил он, но послушно нажал на переключатель.

- Чтобы не было темно. Я устала от темноты.

Квартира стала светлой, почти праздничной - такой, какой не была уже давно. Свет ложился на стены, на её серую толстовку, на его мокрые волосы.

- Иди в душ, - сказала она, толкнув его в сторону ванной.

- Сейчас?

- Сейчас. Потом поговорим. Тебе нужно согреться.

Он усмехнулся и скрылся за дверью, взяв с собой сменную одежду.

Она слышала, как зашумела вода, как он выругался - наверное, горячая. Улыбнулась.

Побежала на кухню, поставила чайник. Потом вспомнила про цветы, поставила в вазу. Ждала его.

Вода стихла. Дверь открылась, вырвался клуб пара. Он вышел, замотанный в её розовое полотенце, волосы мокрые, прилипли ко лбу, на плечах капли. Торс голый, с едва заметными мышцами. Он смотрел на неё, стоял и не двигался.

- Ты чего пялишься? - спросил он.

- Ничего, - она отвернулась. - Че ты раздетый вылупился сюда?

- Подразнить.

- Боже, Макс. Больно нужен.

- Нужен же.

- Нужен, иди уже.

Он засмеялся - негромко, устало, но искренне. Вернулся в ванную.
Через минуту вышел, наконец-то одетый.

Они сели за стол. Она поставила перед ним кружку с чаем - горячим, с лимоном, с кусочком сахара, который он не просил. Печенье - горкой. Сама села напротив, поджав ноги, его серая толстовка висела на ней мешком, но было уютно.

Он сделал глоток. Пар поднимался, таял.

- Ты голоден? - спросила она.

- Немного. Но не хочу есть.

- Чай пей.

Он пил. Она смотрела. На его пальцы, сжимающие кружку. На его кадык, который двигался, когда он глотал. На его глаза - усталые, но живые.

- Макс, - сказала она.

- М?

- Почему ты приехал, несмотря на мою трусость?

Он поставил кружку, посмотрел на неё.

- Если бы я не приехал сейчас, ты бы до конца жизни что-то раздумывала и каждый раз убеждала меня ждать.

Она промолчала, только кивнула.

- Я не знал, как ты отреагируешь. Думал - может, пошлёшь. Может, дверь не откроешь. Может, скажешь «зачем ты приехал, мы же договорились работать». Поэтому я и билет обратный не брал. Просто сел в поезд и поехал. А дальше - как карта ляжет.

- Не брал обратный? - она вытаращила глаза.

- Не брал. Вообще не думал о возвращении. Я ехал к тебе. Если ты меня примешь - останусь. Если нет - переночевал бы в Питере, потом домой. Вокзал, хостел, хуй знает.

- Ты идиот, Макс. Настоящий идиот.

- Я знаю.

Она встала, обошла стол, села к нему на колени. Обняла за шею, уткнулась носом в его плечо. Он обнял её, прижал, уткнулся лицом в её макушку. Вдохнул запах - её волос, её кожи, его толстовки, которая впитала её тепло.

- Ты пахнешь, - сказал он.

- Чем?

- Мной. И собой. Как Берлин.

Она всхлипнула.

- Не плачь, - он провёл рукой по её спине. - Я здесь.

- Я больше не хочу тебя отпускать, - сказала она в его плечо. - Не хочу бояться. Не хочу ждать. Не хочу думать, что будет, если ты уйдёшь.

- А я не уйду.

- Ты не знаешь.

- Знаю, - он отстранился, заглянул ей в глаза. - Я принял решение. Ещё до того, как сел в поезд.

- Какое?

- Что если ты меня примешь - я буду с тобой. Что бы ни случилось. Карьера, менеджеры, команда - это всё решаемо. А ты нет.

Она смотрела на него. Слёзы всё ещё текли, но она не вытирала. Пусть текут.

- Слушай, - он взял её лицо в ладони. - У нас есть время до буткемпа. Сколько там? Дней десять? Две недели?

- Около того.

- Это время я хочу провести с тобой. Здесь. В Питере. Или в Москве. Не важно. Главное - вместе. А потом... потом мы поедем на буткемп вместе. В Сербию.

- Вместе? - она шмыгнула носом.

- Да, заодно я официально скажу Дмитрию, что всё хорошо, что я разобрался в своих отношениях и они не влияют на уровень моей игры. - Он посмотрел ей в глаза. Задумался. - И да, теперь мы точно вместе, даже не говори ничего против больше. Я и так слишком настрадался из-за тебя.

- Прости, пожалуйста. - Она гладила его по спине.

- Да ладно уж.

***

Виолетта забралась под одеяло, свернулась калачиком, положила голову ему на грудь. Он обнял её, уткнулся носом в её макушку, вдохнул. Она слышала, как бьётся его сердце - ровно, спокойно.

- Макс, - сказала она.

- М?

- А Илья не волнуется? Ты ему сказал, когда доехал?

- Нет. - Он провёл рукой по её спине, пальцами нащупывая позвонки. - Я ему не писал. Думал, если ты меня примешь - тогда позвоню. А если прогонишь - не хотел, чтобы он знал.

- Он же знал, что ты едешь?

- Знал. Он переживал.

- Звони ему, - сказала Виолетта. - Успокой. Думаю они оба волнуются.

- Думаешь?

- Уверена. Илья такой - он за тебя печется как за младшего брата.

Макс усмехнулся, потянулся к телефону, который лежал на столе. Разблокировал - экран треснутый, паутинка в углу. Нашёл Илью в контактах.

- На громкую? - спросил он.

- Давай.

Он нажал вызов. Гудки - раз, два. Илья ответил на третьем, голос сонный, но напряжённый.

- Макс? Ты живой? - спросил он без приветствия.

- Живой.

- Она хоть открыла? - в голосе Ильи слышалось облегчение, смешанное с тревогой.

- Мы сейчас в кровати лежим. В её кровати.

- Ох, бля, - выдохнул Илья. - А я тут уже думал, не звонить ли в морги.

- В морги? - удивилась Виолетта.

- Виолетта? - Илья обрадовался. - Ты там? Живая?

- Живая. И уже не дура.

- Это как? - хмыкнул Илья. - Всю жизнь была, а теперь нет?

- Теперь я дура с ним. - Она посмотрела на Макса.

- Это прогресс. - Илья хмыкнул. - Ладно, рад за вас. Серьёзно. А я тут уже накрутил себе: вдруг она тебя не впустит, вдруг пошлёт, вдруг ты замёрзнешь где-нибудь в подъезде...

- Всё, Илья, - перебил Макс. - Всё хорошо. Мы помирились. Точнее, я приехал, она открыла, мы поговорили, и...

- И что?

- И теперь мы вместе. Наверное.

- Наверное? - Илья усмехнулся.

- Точно, - поправила Виолетта. - Точно вместе.

- Тогда я спокоен. - Илья выдохнул. - Кате завтра скажу. Она уже спит. Тоже переживала, хотя виду не подавала.

- Скажи, что всё хорошо, - сказала Виолетта.

- Обязательно. Вы там это... не ссорьтесь больше. А то я уже устал быть психотерапевтом.

- Договорились, - сказал Макс. - Спасибо, Илья.

- Не за что. Давай, отдыхайте. Не балуйтесь только.

- Пошел нахуй, дебил. - Протянула Виолетта.

Илья отключился. Макс положил телефон обратно, обнял Виолетту крепче.

- Всё, - сказал он. - Теперь и он знает.

- И Катя узнает. - Она уткнулась носом в его шею. - Страшно?

- Немного. Но уже не так, как раньше.

- А мне не страшно, - сказала она. - Впервые за долгое время. Не страшно.

- Почему?

- Потому что ты здесь. Рядом. И я не хочу больше бояться.

Он поцеловал её в макушку.

Она закрыла глаза. В комнате было тихо - только их дыхание и редкие звуки за окном. Снег перестал. Город затихал.

Виолетта слушала, как бьётся его сердце, и чувствовала, что внутри что-то наконец-то успокоилось. Не отпустило - просто замерло в ожидании. Но теперь это было ожидание чего-то хорошего. А не боли.