Глава 9
Сатанинский Марк Олегович.
Мой внутренний перфекционист сегодня утром совершил харакири.
Я приехал в университет на полчаса раньше своего обычного, выверенного годами графика. Надеялся, что тишина пустых коридоров поможет мне сосредоточиться на переписывании тех самых министерских отчётов, которые вчера пострадали в кофейном теракте.
План был превосходным. Но на практике выяснилось, что Сатанинский Марк Олегович, доктор экономических наук и гроза профессорско-преподавательского состава, не может связать и двух слов в официальном запросе.
Вместо цифр, графиков и бюджетных ассигнований в моей голове упрямо крутилось тёмно-синее платье в белый горошек, возмущённый блеск зелёных глаз и обжигающее, упругое тепло её бёдер, которое я ощутил, когда...
- К чёрту, - пробормотал я, с силой захлопывая ноутбук.
Отстранить ее от учебного процесса и посадить в этой чертовой приемной было моей самой большой ошибкой!
Это становилось опасным. Я злился на себя так, что едва не сломал дорогую перьевую ручку.
Я, человек, чьё самообладание сравнивали с прочностью титанового сплава, превратился в одержимого подростка. Внутренний голос издевательски хмыкал, напоминая, что за последние двадцать минут я проверял часы тринадцать раз. И каждый раз мой взгляд шёл дальше - на закрытую дверь приёмной.
Она - ходячая катастрофа, Марк! Стихийное бедствие с рыжими кудрями. Деструктивный элемент, подрывающий субординацию! - уговаривал я себя.
Помогло? Ничуть. Потому что когда в восемь тридцать одна за дверью раздался знакомый, слегка хаотичный стук каблуков, моё сердце предательски ухнуло куда-то в район желудка, а на губах едва не появилась дурацкая, совершенно не протокольная улыбка.
Чертинская вошла тихо. Для неё - неестественно тихо. Никаких ударов ногой в дверь, никаких жизнерадостных лозунгов.
Она скользнула в мой кабинет, чтобы положить на край стола утреннюю прессу, кофе, и я тут же зафиксировал все изменения в её облике. Мой внутренний сканер сработал мгновенно. Фирменная, сбивающая с ног энергия Софии будто немного потускнела. Под глазами залегли едва заметные, сонные тени, рыжие волосы были собраны в свободный, слегка небрежный пучок, из которого выбивалось несколько непослушных прядей, а на бледных щеках не было и следа вчерашнего пунцового румянца.
Она выглядела... Хрупкой. И непривычно притихшей.
Я откинулся на спинку кресла, внимательно изучая её лицо. Чувство вины за вчерашний срыв, которое я упрямо глушил всю ночь, снова расправило плечи.
- Вижу, Чертинская, плохо спали, - произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал привычно ровно, без намёка на то позорное волнение, что разрывало меня изнутри. - Неужели я так задел вас своими словами и воспитательными мерами?
София на секунду застыла, её пальцы крепче сжали стопку газет. Затем она медленно, с явным усилием подняла на меня свои невероятные глаза. В них на мгновение промелькнула вчерашняя обида, но уже через секунду в зелёной глубине вспыхнул знакомый, дерзкий огонёк.
- Марк Олегович, извольте не лицезреть вашу бездушную ухмылку и пойти работать, - выдала она ледяным, но забавным тоном. - Ваше лицо в данный момент точно такое же, как у меня. Надеюсь, на ваших руках нет мозолей от безудержной слабости рассматривать моё фото в личном деле.
В кабинете словно выключили звук.
Я ощутил самый настоящий шок. Мои пальцы, лежавшие на подлокотниках кресла, на секунду онемели. Я поймал себя на том, что открыл на рабочем компьютере её личное дело в электронной базе университета и минут десять тупо разглядывал её официальный снимок: строгий воротничок, растрёпанные кудри, которые фотограф тщетно пытался усмирить, и эта её открытая, чертовски живая улыбка.
Разумеется, Чертинская увидела экран моего компьютера. Пока я судорожно подбирал маску невозмутимости, София гордо развернулась на каблуках и царственной походкой выплыла в приёмную, плотно прикрыв за собой дверь.
Я прерывисто выдохнул. Ведь если она продолжит в том же духе, мне придётся нанимать экзорциста. Или сдаваться в её секретарский плен без боя.
Через полчаса открылась дверь, и в кабинет вальяжно зашёл Бальтазар. Пёс проигнорировал меня, коротко ткнулся носом в мою коленку для проформы и тут же ушёл обратно в приёмную. Изменник. Очевидно, там было гораздо интереснее.
И я его понимал. Рабочий день Софии Давидовны был лучшим антидепрессантом в этом унылом административном царстве.
Я приоткрыл дверь своего кабинета на пару сантиметров и превратился в самого преданного зрителя её сольного шоу, попутно слушая её нескончаемый внутренний монолог.
- Так-так-так, посмотрим, что нам приготовил сегодняшний день, - доносилось из приёмной её приглушённое ворчание. - О, Главнокомандующий папочной армии оставил мне список дел. Император канцелярских скрепок требует отчёты. Повелитель Excel и страданий... Ну ничего, Тиран в дорогом галстуке, мы ещё посмотрим, кто кого.
Я прикрыл рот ладонью, чувствуя, как плечи сотрясаются от беззвучного смеха. «Император канцелярских скрепок».
Надо будет предложить министерству внести изменения в мою должностную инструкцию.
Дальше - больше. В одиннадцать часов Соня устроила международный скандал на ровном месте. Она разговаривала по телефону с поставщиком бумаги так, словно от этого зависел исход экологической катастрофы.
- Послушайте меня внимательно, Эдуард! - экспрессивно выговаривала она, активно размахивая руками перед пустой приёмной. - Плотность восемьдесят граммов на метр - это не роскошь, это базовая потребность нашего университета! Если вы привезёте нам эту туалетную бумагу серого цвета ещё раз, я лично устрою вашему складу тектонический сдвиг плит! Наш ректор не может подписывать приказы на пергаменте эпохи палеолита!
Бальтазар в этот момент сидел перед её столом и преданно смотрел ей в рот. Закончив переговоры и победоносно швырнув трубку, Соня переключила внимание на собаку.
- Ну что, Бальтик, плохой у нас босс? Очень плохой, согласна. Давай, повтори за мной. Смотри на меня. Вот так... Подмигни! Ну же, один глаз закрой. Бальтазар, ты кане-корсо или кто? Будь мужиком, подмигни Сонечке!
Мой шестидесятикилограммовый пёс, гроза района и дипломированный охранник, в ответ лишь преданно наклонил голову набок и тихо, абсолютно счастливо зевнул.
В приёмной царил её фирменный, художественный беспорядок: папки лежали живописными стопками, на подоконнике сиротливо остывала её кружка, но каким-то непостижимым, абсолютно мистическим образом эта девчонка умудрялась одновременно решать вопросы, которые у Людмилы Николаевны занимали дни.
Она разогнала очередь из нерадивых студентов, всучив им бланки заявлений со словами
- Заполняем быстро, без слёз и соплей, Сатана сегодня не в духе, пощады не будет.
Я ловил себя на том, что пугающе внимательно замечаю каждую мелочь. То, как она закусывает нижнюю губу, когда вчитывается в сложный текст. То, как ловко её тонкие пальцы перебирают скрепки. То, как искренне и тепло она улыбается испуганным первокурсникам, мгновенно снимая их напряжение.
К пяти часам вечера я окончательно признал своё полное, сокрушительное поражение. Я больше не был просто увлечён. И это не было временным помутнением рассудка. Я попал. Я ждал её появления каждое утро, как глотка чистого воздуха. Моя выверенная, холодная, идеальная жизнь без неё теперь казалась мне огромным, стерильным склепом.
За окном сгустились сумерки. Рабочий день подошёл к концу.
София долго и шумно собиралась, шурша сумками и наводя финальный марафет на своём столе. Наконец она опустилась на корточки перед Бальтазаром и громко, на всю приёмную - явно зная, что я слышу - произнесла:
- Ну всё, Бальтик, я пошла. Пока, мой хороший. Ты - единственный адекватный мужчина в этом административном царстве. Оставайся человеком, не бери пример с хозяина.
Пёс лизнул её в нос, и Соня, тихо рассмеявшись, погладила его, поднялась и вышла. Дверь приёмной плавно закрылась.
В ту же секунду в помещении стало непривычно, оглушительно тихо. Исчез запах её цитрусовых духов, пропал этот лёгкий, живой шум, который заполнял пространство последние восемь часов.
Я вышел из своего кабинета, подошёл к её рабочему столу и остановился, глядя на опустевшее кресло. На краю столешницы осталась забытая ею яркая розовая скрепка. Я взял её, покрутил в пальцах и бросил взгляд на серое окно, за которым растворялся вечер.
Впервые в жизни мне стало по-настоящему жутко от этой тишины.
Я посмотрел на безупречные стены ректората и честно, с пугающей искренностью признался самому себе: если однажды эта рыжая катастрофа исчезнет из моей жизни, эти стены снова станут просто серыми стенами. А я снова стану просто каменным памятником самому себе.
Я не мог этого допустить. Категорически. Наша война только начиналась, но я уже точно знал, кто выйдет из неё победителем. И, судя по всему, этот победитель сейчас едет в маршрутке, даже не подозревая, что "Император канцелярских скрепок" готов сложить к её ногам всю свою "папочную армию".