Глава 8
Чертинская София Давидовна
Маршрутка под номером шестьдесят четыре везла меня домой со скоростью раненой черепахи, но даже этого времени мне не хватило, чтобы собрать по кусочкам свою вдребезги разбитую ментальную стабильность.
Я прижималась лбом к прохладному, заляпанному дождём стеклу и тупо смотрела на мелькающие огни вечернего города. Внешне я, наверное, выглядела как обычный уставший преподаватель после пар. Но внутри меня бушевал такой филиал Чернобыля, что ко счетчику Гейгера было лучше даже не подносить.
Сатана в пиджаке. Перцовый тиран. Властелин испорченных бланков. Верховный Каратель Капотов! - яростно перебирала я в голове эпитеты, сжимая кулаки в карманах пальто. - Да как он посмел?! Рявкнул так, что у меня до сих пор уши закладывает! А это его... Его "административное взыскание"?
При воспоминании о пяти весомых, обжигающих шлепках мои щеки моментально вспыхнули пунцовым цветом. Это было... Возмутительно! Незаконно! Абсолютно вне рамок Трудового кодекса!
Но самое паршивое, самое унизительное заключалось в том, что меня до глубины души задело не само наказание. И даже не перспектива склеивать министерские отчёты по ночам.
Меня ранило то, как он на меня посмотрел. С этой своей ледяной, уничтожающей яростью. Словно я действительно была для него просто досадным недоразумением, ходячим стихийным бедствием, которое испачкало его стерильный, идеальный мир.
И на фоне этой злости, как назло, предательская память услужливо подсовывала совершенно другие картинки. Вот его сильные руки перехватывают мою талию в темном архиве. Вот его лицо в пяти сантиметрах от моего - и этот секундный, сумасшедший блеск в серых глазах, от которого у меня перехватило дыхание.
А эта его мимолётная, хищная улыбка с чертовой ямочкой на щеке, когда он объявлял мне о назначении на должность секретаря?
- Ненавижу, - едва слышно прошептала я в стекло, чувствуя, как к горлу подступает горький, удушливый комок. - Ненавижу его. И себя ненавижу. За то, что вообще об этом думаю.
Дома меня встретила оглушительная, давящая тишина. Никакого Бальтазара, весело бьющего хвостом по паркету. Никакого Сатанинского с его высокомерными приказами. Только я и мои разбегающиеся в панике мысли.
Я попыталась действовать по проверенной схеме «забей и отвлекись». Включила ноутбук, запустила любимый турецкий сериал. Но вместо страданий стамбульских миллионеров я видела перед глазами идеальные руки Марка Олеговича. Выключила.
Открыла книгу по зарубежной литературе. Закрыла.
Попыталась приготовить ужин, но едва не вылила на себя кипяток.
В итоге я просто бросила чертову кастрюлю на стол, дошла до дивана и... Разрыдалась.
Это не была истерика обиженной девочки, которой не купили игрушку. Это были слезы дикой, накопившейся за эти дни усталости, растерянности и той самой глупой обиды, которую я так тщательно маскировала под словесной перепалкой.
Я плакала, уткнувшись носом в колени, и сквозь всхлипы признавалась себе в том, что скрывала даже от собственного разума: слова Марка Сатанинского бьют по мне намного сильнее, чем выговоры всех деканов и ректоров мира вместе взятых. Мне не плевать на его мнение. Господи, мне катастрофически, смертельно не плевать.
Вытерев слезы рукавом кофты, я поплелась в ванную. В зеркале на меня смотрело настоящее пугало: глаза опухшие, нос красный, рыжие кудри напоминали взорвавшуюся макаронную фабрику.
Я оперлась руками о раковину, посмотрела прямо в отражение своих зелёных глаз и решила провести с собой экстренное заседание парткома.
- Так, Чертинская, - строго сказала я своему отражению. - Слушай меня сюда. Мы принимаем антикризисный план. Давай себе торжественные клятвы, пока ты окончательно не сошла с ума!
Пункт первый: Ты никогда, слышишь, никогда больше не подпустишь его к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Никаких падений со стремянок, никаких обмороков на капоте.
Внутренний голос: «Конечно, Сонечка. А если ковёр в кабинете снова решит пойти против тебя, ты просто красиво воспаришь в воздухе? Ага, верим».
- Заткнись, - шикнула я на саму себя и продолжила.
Пункт второй: Ты не позволяешь этому высокомерному зануде влиять на твое настроение. Накричал? Плевать. Улыбнулся? Тем более плевать.
Внутренний голос: «Именно поэтому ты только что выплакала половину своих запасов пресной воды из-за его хмурого взгляда. Отличный план, надёжный, как швейцарские часы».
- Дальше! - я упрямо вздернула подбородок.
Пункт третий: Ты не ищешь его взгляд в толпе студентов на перерывах. Ты не замечаешь его безупречную осанку. И ты, черт тебя дери, не думаешь о нём по ночам!
Внутренний голос: «Ха-ха. Три раза "ха". Ты уже сейчас думаешь о его духах с нотками кедра, пока у тебя на плите лежать так и не сваренные макароны».
Я зажмурилась, выключила воду и прислонилась спиной к прохладной плитке. Это было бесполезно. Мой внутренний сатирик разбивал любую мою защиту в пух и прах.
И именно в эту секунду, в тишине ванной комнаты, меня настигло оно. Страшное, тектоническое, необратимое осознание.
То, что начиналось как весёлая война характеров, как взаимное раздражение, переросло во что-то другое. Это больше не было просто пикировкой. Это была зона повышенной эмоциональной опасности. Я отчаянно сопротивлялась этому чувству, я не хотела даже мысленно произносить это глупое, заезженное слово из любовных романов, но механизм внутри уже щелкнул. Колёсики завертелись. Процесс был запущен, и обратного пути, кажется, не существовало.
Ночью сон так и не пришёл. Я лежала в кровати, уставившись в потолок, по которому ползали тени от уличных фонарей. В комнате было прохладно, но мне казалось, что я горю.
Перед глазами снова и снова всплывал парень со старой, пожелтевшей фотографии. Тот самый Марк, который умел искренне, открыто улыбаться. Тот Марк, который прятался где-то глубоко внутри нынешнего ледяного тирана и которого я - какая глупость! - так отчаянно хотела отогреть. Я вспоминала его редкие моменты человечности, то, как он бережно держал меня, несмотря на всю свою напускную суровость.
- Он высокомерный тиран,- повторяла я себе, как мантру. - Контролирующий зануда. Худший мужчина из всех возможных на этой планете!
Но чем чаще я это шептала, тем меньше верила собственным словам.
Я перевернулась на живот, с силой уткнулась лицом в мягкую подушку, глуша собственный стон, и тихо, едва слышно прошептала в темноту:
- Кажется, у меня огромные проблемы.
Потому что, судя по тому, как сладко заныло где-то под рёбрами при одной только мысли о завтрашнем утре в приёмной, я не просто проигрывала эту войну. Я добровольно сдавала крепость своему главному врагу...