Хранитель чужих снов

Утром я пришел в клинику за час до открытия. Лариса еще не появилась. Я проверил сейф — шар на месте. Надел на шею фокус-линзу под рубашку — на всякий случай. Сам не знал, зачем. Вдруг Холодов явится прямо сейчас и мне придется влезать в его сон без подготовки? Это было безумие, но интуиция подсказывала: готовься.

Лариса пришла в девять, с пирожками и свежим кофе. Она была женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и вечно мокрыми глазами — аллергия на пыльцу, как она говорила. На самом деле она просто много плакала по ночам, но не жаловалась. Я не лез в ее сны. Никогда не лезу в сны тех, кого люблю.

— Арсений Викторович, на сегодня запись: два обычных пациента — фобии, один посттравматик, и в восемнадцать новая запись. — Она заглянула в планшет. — Борис Аркадьевич Холодов. Жалоба на кошмары.

У меня похолодели пальцы.

— Отмени, — сказал я.

— Не могу. Он звонил лично. Сказал, что это вопрос лицензии. — Лариса поджала губы. — Вы что-то знаете?

— Ничего. Пусть приходит.

Остаток дня я работал как автомат. Забрал у пожилого полковника кошмар о падении вертолета — обычный черный шар, тяжелый, с запахом керосина. У девочки-подростка — страх провалиться на экзамене (серый, легкий, как пух). У женщины с фибромиалгией — сон, в котором ее тело превращалось в стекло и разбивалось (прозрачный с голубым отливом). Положил шары на полку. Руки не дрожали. Я профессионал.

В 17:45 Лариса ушла. Я остался один. Налил чай, но не пил. Сел в кресло напротив кушетки и стал ждать.

Ровно в 18:00 раздался звонок. Не резкий, а мелодичный — я сам выбрал эту трель, чтобы не нервировать пациентов. Пошел открывать.

На пороге стоял Борис Аркадьевич Холодов. Без охраны, без водителя. В темно-синем пальто. Том самом. С костяными пуговицами. На лице — доброжелательная, чуть усталая улыбка публичного человека, который привык, что двери перед ним открываются сами.

— Арсений Викторович? — Он протянул руку. — Борис Холодов. Простите, что без записи заранее. Но, знаете, кошмары не спрашивают расписания.

Я пожал руку. Ладонь сухая, сильная, с длинными пальцами пианиста или хирурга. Или убийцы.

— Проходите, Борис Аркадьевич. Раздевайтесь, пожалуйста. Пальто можно повесить вон там.

Он снял пальто, повесил аккуратно. Под ним оказался дорогой темно-серый костюм, белая рубашка, запонки с сапфирами. Он сел в кресло — не на кушетку, а в кресло для посетителей. Оглядел кабинет: полки с книгами, дипломы на стенах, закрытую дверь в комнату с шарами.

— У вас уютно, — сказал он. — Не похоже на больницу.

— Мы не больница. Частная практика.

— Знаю. Я, кстати, курирую здравоохранение. Ваша лицензия в порядке, не волнуйтесь. — Он улыбнулся. — Я здесь не с проверкой. Я здесь как пациент.

— Расскажите, что вас беспокоит.

Холодов откинулся на спинку, сложил руки на животе. Каждое его движение было выверенным — ни одного лишнего жеста. Он играл роль человека, который доверяет врачу, но глаза… глаза сканировали комнату, как радары.

— Мне снится один и тот же сон, — начал он. — Коридор. Длинный, с зелеными стенами. Пахнет хлоркой и… чем-то еще. Я не помню чем. И вода. Много воды на полу. Я иду по этому коридору, открываю дверь в конце, а там — темнота. И крик. Женский. Я просыпаюсь.

Он врал. Я знал этот сон — не его, а тот, который я видел в голове у Вероники. Холодов пересказывал чужой кошмар, выдавая за свой. Зачем?

— Давно это началось?

— Около месяца. Я думал, пройдет. Не прошло. — Он наклонился вперед. — Доктор, я наслышан о вашем методе. Вы не просто анализируете сны, вы их… удаляете. Я правильно понимаю?

— Я использую технику когнитивной реструктуризации во сне, — сказал я казенным языком. — Никакой магии.

— Конечно. — Он усмехнулся. — А хрустальные шары на полках в соседней комнате — это для красоты?

Я замер. Он знал. Он точно знал.

— Откуда вы…

— Я многое знаю, Арсений Викторович. — Голос его стал тише, почти ласковым. — Например, я знаю, что вчера к вам приходила женщина по имени Вероника. И что после ее визита у вас появился новый… экспонат.

Мне захотелось встать и выбежать. Вместо этого я взял блокнот и ручку — чтобы скрыть дрожь.

— Борис Аркадьевич, я не обсуждаю других пациентов.

— Разумеется. — Он поднял ладони. — Я не прошу обсуждать. Я прошу помочь мне. Заберите мой кошмар. Полностью. Я заплачу в десять раз больше вашего обычного гонорара.

— Процедура требует полного погружения, — сказал я. — Я должен войти в ваш сон. Вы согласны?

На секунду мне показалось, что он колеблется. Но потом он кивнул.

— Согласен. Но при одном условии: никаких записей, никаких свидетелей. Только вы и я. И чтобы никто не знал.

— Это стандартный протокол.

Я налил ему чай с успокоительным. Холодов выпил не глядя. Через пять минут его глаза начали слипаться. Еще через две минуты он спал — с открытым ртом, неестественно выпрямившись.

Я надел очки с вплавленным шаром (запасной вариант на случай, если фокус-линза не сработает). Положил руки ему на виски. И подумал: если я сейчас войду в его сон, я увижу убийство своими глазами. Но я также могу не выйти. Холодов — не обычный пациент. Его сознание — это крепость, полная ловушек.

Я сделал вдох. И шагнул.