Хранитель чужих снов

Сон Холодова встретил меня тишиной. Не той мирной тишиной, которая бывает в спальне, а той, что бывает в склепе — тяжелой, давящей, с привкусом плесени и старого металла.

Я стоял в холле. Огромном, с мраморными колоннами и хрустальной люстрой, которая не светила, а сочилась черной пылью. Пол был из полированного черного камня, в котором отражались мои ноги — но не лицо. Вместо лица — белое пятно.

— Добро пожаловать в мою голову, — раздался голос Холодова. Он шел отовсюду и ниоткуда. — Нравится? Я строил этот дворец двадцать лет. Каждая комната — моя победа. Каждая дверь — моя тайна.

Я двинулся вперед. Холл переходил в галерею, стены которой были увешаны портретами. Лица людей — мужчин и женщин — смотрели на меня с немым укором. Под каждым портретом — табличка с датой. Не годом рождения. Годом смерти. И короткой надписью: «Решено», «Убрано», «Неудобный свидетель».

Я остановился у одного портрета. Молодая женщина, светлые волосы, улыбка. Табличка: «Е. С. Кравцова, 2017. Утопление». Следующий: «А. В. Белов, 2019. Несчастный случай на стройке». Еще: «М. П. Дьяконова, 2021. Передозировка».

Список был длинным. Холодов не просто убил одну женщину. Он убивал годами. И каждый раз инсценировал несчастный случай или самоубийство. А их души — или воспоминания о них — запер в своем сознании, как трофеи.

— Ты пришел за доказательствами? — Голос Холодова стал ближе. Я обернулся — никого. — Они здесь. Все. Но чтобы их забрать, тебе придется пройти в конец галереи. А там — я.

Я пошел быстрее. Портреты сменялись зеркалами, в которых я видел не себя, а Холодова — в разном возрасте. Молодой, в военной форме. Средних лет, в судейской мантии (он был судьей до того, как уйти в политику?). Пожилой, в пальто. В каждом зеркале он улыбался и говорил одно и то же: «Ты не выйдешь».

В конце галереи была дверь. Железная, с зелёной облупившейся краской. Та самая. Из сна Вероники.

Я толкнул её.

Ванная. Белый кафель в розовых потеках. На полу — женщина в синем халате. Та самая, которую я забрал в шар. Но здесь она была другой — живой, с открытыми глазами, без ножа в груди. Она сидела, прижавшись к стене, и смотрела на меня с удивлением.

— Ты вернулся, — сказала она. — Зачем? Я же сказала — он убьет тебя.

— Я хочу вытащить тебя отсюда полностью, — сказал я. — Не только твой страх, но и тебя. Чтобы ты могла уйти.

Она покачала головой:

— Нельзя. Я — часть его наказания. Если я исчезну, он перестанет мучиться. А он должен мучиться.

— Он не мучается. Он гордится.

В этот момент дверь ванной открылась. Вошел Холодов — не тот, что спал на кушетке, а его сновидческая проекция: выше, чернее, с глазами-угольями. В руке — нож с костяной рукояткой.

— Ты ошибся, хранитель, — сказал он. — Я мучаюсь. Каждую ночь. Но я выбрал это мучение. Потому что оно — моя сила. Пока они здесь, я бессмертен.

Он шагнул ко мне. Я отступил к стене. Женщина закричала:

— Беги!

Но бежать было некуда. Ванная сжималась, как желудок хищника. Я нащупал подвеску на груди — якорь, который должен был выдернуть меня в реальность. Нажал.

Ничего.

Холодов улыбнулся:

— Ты думал, я не заблокирую выход? Я готовился к твоему приходу. Ты останешься здесь. Со мной. Навсегда.

Я закрыл глаза. И в последний момент — когда нож уже летел к моему горлу — я сделал то, чему научился за двадцать лет работы. Я не стал бороться со сном. Я стал им.

Я растворился. Стал стеной, плиткой, воздухом. Холодов ударил ножом в пустоту. А я, бестелесный, проник в самый центр его сознания — туда, где хранился не страх, а память о первом убийстве. Маленькая, теплая, живая точка. Я схватил её.

И вынырнул.