Хранитель чужих снов

Вероника Сергеевна Ветрова работала на историческом факультете университета. Она специализировалась на истории повседневности XIX века — изучала, как люди спали, ели, любили и умирали сто пятьдесят лет назад. По иронии судьбы, она сама разучилась спать.

— Это началось три недели назад, — говорила она, теребя край платка. — Я легла как обычно, в половине двенадцатого. И вдруг — резкий рывок, как будто кровать провалилась. Я открыла глаза — но это был не сон и не явь. Я стояла в коридоре. Длинном, с зелеными стенами, с запахом хлорки. И пол был мокрый.

— Вы узнали это место? — спросил я.

— Нет. Никогда там не была. Но оно ощущалось… знакомым. Как будто я там уже жила. Или кто-то другой жил, а я смотрела его глазами.

— Дальше.

— Дальше — крик. Женский. Не громкий, скорее всхлип. И потом я почувствовала боль в запястье. Такую, будто мне прижигают кожу. Я проснулась. На руке был ожог. — Она показала. — Сначала я подумала — прижигание во сне, бывает же. Но на следующую ночь — снова. Тот же коридор, тот же запах. И теперь я видела тень. Мужскую. Он тащил кого-то за шиворот. Я проснулась — ожог стал глубже.

Я попросил разрешения осмотреть ожог. Круглый, диаметром примерно сантиметр, края гиперемированы, в центре — белесое дно. Не похоже на химический или термический ожог. Скорее — на дерматографический след, но более агрессивный. Будто кто-то приложил к коже раскаленное клеймо.

— Вы обращались к врачам?

— К дерматологу, к неврологу, к психиатру. Дерматолог сказал: «Неизвестная этиология». Невролог назначил МРТ — чисто. Психиатр выписал антипсихотики. Я их пила две недели. Сны стали ярче, а ожоги — больше. — Она закатала рукав выше. На предплечье было три следа — разной степени заживления, но одинаковой формы. — Я перестала пить таблетки. И пришла к вам. Говорят, вы делаете то, что не могут другие.

— Говорят много чего, — я улыбнулся, чтобы разрядить обстановку. — Я не маг. Я сомнолог. Я работаю со сновидениями. Но то, что вы описываете — передача физического воздействия через сон, — это за пределами моей практики. Теоретически, если сновидение обладает высокой интенсивностью и связано с реальным травматическим событием, возможно соматическое отреагирование. Но чтобы ожог… — Я покачал головой. — Так не бывает.

— А если бывает? — Вероника посмотрела мне прямо в глаза. В ее взгляде была не истерика, а спокойная, холодная решимость человека, который перепробовал всё и теперь готов на любой риск. — Я слышала про ваши хрустальные шары. Я знаю, что вы забираете кошмары. Заберите мой. Я заплачу любые деньги.

— Дело не в деньгах, — сказал я. — Если я войду в ваш сон и что-то пойдет не так, я могу не вернуться. Или вернуть вас с нарушенной психикой. Это рискованная процедура.

— А вы видите другой выход? — Она снова закатала рукав. Ожог пульсировал. Я бы сказал, что это игра света, но я слишком хорошо знал, как выглядит живой страх. Ожог дышал.

Я вздохнул. Достал из сейфа фокус-линзу — хрустальную подвеску, усиливающую мой дар. Проверил пульс у Вероники — 98 ударов, давление 130 на 85 — на границе тревожности, но в пределах допустимого.

— Хорошо, — сказал я. — Ложитесь на кушетку. Я буду рядом. Если вы почувствуете, что тонете — сожмите мою руку. Я вытащу вас.

Она легла. Закрыла глаза. Я положил правую руку ей на лоб, левую — на запястье с ожогом. И начал считать:

— Раз. Вы слышите мой голос. Два. Ваше тело засыпает, но сознание остается. Три. Вы входите в сон.

Она провалилась мгновенно — как камень в воду. Я последовал за ней.

Погружение в чужой сон похоже на ныряние в ледяное озеро: сначала темнота, потом давление, потом внезапно — свет, звук, запах. Я открыл глаза.

Я стоял в коридоре. Зеленые стены. Мокрый линолеум. Запах хлорки и — да, теперь я чувствовал отчетливо — железа. Кровь.

Вероники рядом не было. Зато в конце коридора хлопнула дверь. Я пошел на звук, стараясь не скользить. Мои шаги не оставляли следов — в чужом сне я был наблюдателем, почти призраком. Но я мог чувствовать. И то, что я чувствовал, заставляло волосы на затылке шевелиться.

Это был не просто кошмар. Это была могила.