Хранитель чужих снов

Город назывался Ветроград. Он стоял на слиянии двух рек, и по ночам с залива тянуло сыростью, смешанной с запахом старого железа и цветущих лип. Фонари здесь горели желтым, но свет их казался вязким, как топленое масло. Люди говорили, что в Ветрограде тяжело спать. И это была не метафора.

Я — Арсений Градов — родился в этом городе и никогда не мог уснуть раньше часа ночи. В детстве мать водила меня к неврологам, эндокринологам, даже к бабке-знахарке на другом берегу. Бабка посмотрела на мои ладони, перекрестилась странным крестом — снизу вверх — и сказала: «У него зрачки вывернуты внутрь. Он видит то, что другим не снилось». Мать тогда испугалась и больше не водила.

Я и правда видел. Не будущее. Не ангелов. Я видел сны. Чужие.

Первое воспоминание: мне пять лет, я лежу в своей кроватке, за стенкой похрапывает отец. И вдруг — как толчок под дых. Я не сплю, но перед глазами не потолок, а серое небо, поле, танк. Горящий танк. И чей-то крик, такой сильный, что у меня заложило уши. Я заорал. Прибежала мать. Я сказал: «Папе снится, что он в войне». Отец тогда не воевал никогда — он был бухгалтером. Но утром выяснилось: дедушка, которого отец не знал, погиб под Прохоровкой. И отец видел его смерть каждую ночь, но молчал.

Я не знал, как это работает. Просто в пять лет я влез в чужой сон и испугался. А потом — не смог вылезти. Целый час я сидел в голове у отца, пока тот метался в поту. И запомнил всё: запах горелой резины, вкус земли во рту, чувство, когда осколок входит в живот и становится горячо.

Потом всё кончилось. Я открыл глаза, мать дала воды. Отец проснулся спокойным. И больше никогда не кричал по ночам.

Я забрал его кошмар. Тогда — случайно. Навсегда.

Став взрослым, я узнал, что таких, как я, называют «сомнологи-эмпаты» в узких кругах. А в народе — хранителями снов. Но правда грубее: мы — паразиты. Мы питаемся чужими страхами, перерабатывая их в кристаллы. Без этого дара я бы сошел с ума — чужие сны лезли в голову сами. Я научился контролировать это только к двадцати трем годам, закончив медицинский и защитив диссертацию по атипичным формам парасомнии.

Теперь у меня своя клиника. «Сфера» — на первом этаже старого купеческого дома на улице Садовой. Три кабинета, две комнаты для дневного сна, одна процедурная. И — моя святая святых — комната с полками. Там стоят хрустальные шары. Сейчас их двести двадцать три. Каждый — чей-то кошмар, который больше никогда не приснится человеку.

Шары разного размера: от горошины (детские страхи: монстр под кроватью, потерянная игрушка) до кулака (военные травмы, насилие, смерть близких). Цвета тоже разные: черные, серые, лиловые, иногда красные — если страх смешан с яростью. Самый тяжелый шар у меня — темно-фиолетовый, с прожилками. Я взял его у женщины, которую насиловал собственный муж семь лет. Она не могла спать в одной комнате с мужчинами вообще. После процедуры она уснула в моем кабинете и проспала четырнадцать часов. Проснулась с улыбкой. А я смотрел на шар и чувствовал, как он пульсирует в ладони, как сердце.

Шары не разлагаются. Не теряют силу. Они хранятся вечно.

Я никому их не показываю. Даже ассистентке Ларисе, которая работает у меня шесть лет, запрещено заходить в ту комнату. Я говорю, что там архив. Она не верит, но не лезет. Лариса умная.

Моя жизнь текла спокойно. Пациенты, сны, шары. Деньги — средние, но мне хватало. Я привык быть один. Жена ушла три года назад, сказала: «Ты спишь с чужими кошмарами, а со мной не можешь поговорить». Она была права. Я не умею говорить. Я умею забирать.

Вторник, 19 октября. Дождь. Лариса записала на вечер женщину — Веронику, преподавателя истории. В графе «жалобы»: «кошмары с физическими последствиями». Это меня насторожило. Физические последствия бывают редко — обычно это психосоматика: головная боль, тахикардия. Но Вероника написала: «ожог на запястье появляется после сна». Ожог. Настоящий.

Я посмотрел на свои руки. На правой, между указательным и большим пальцем, был старый шрам — след от сна моей матери, который я забрал в одиннадцать лет. Тогда я тоже получил физический ожог. Кошмар может ранить хранителя. Но пациент? Пациент не должен.

Я налил себе черного чая, подошел к окну. За стеклом — мокрые листья, одинокая машина, женщина под зонтом. Обычный вечер в Ветрограде. Я еще не знал, что этот вечер разделит мою жизнь на «до» и «после».

В 18:30 раздался звонок в дверь. Лариса уже ушла. Я открыл сам.

В дверях стояла Вероника. Тридцать пять, русые волосы собраны в пучок, глаза серые, но с красными прожилками — не спала несколько ночей. На левом запястье — свежий ожог, круглый, с четкими краями, как от сигареты. Она не курила. Она сразу это сказала:

— Я не курю. Я не пью. У меня нет врагов. Но каждую ночь в четыре утра я просыпаюсь от запаха крови и боли в руке. И вижу этот ожог. Он появляется во сне. — Она сглотнула. — Доктор, мне кажется, я не одна в своей голове.

— Садитесь, — сказал я. — Расскажите всё с начала.

Она села в кресло, зажала ладони между колен. И начала рассказывать. Я слушал, смотрел на ее ожог и чувствовал, как в груди разрастается холодное предчувствие. Я еще не знал, что это предчувствие — эхо чужого убийства, которое ждет меня в ее сне.

В тот вечер я сделал первый шаг в пропасть. И назад дороги уже не было.