«Ты за мной следишь, Беттан?»
Винер Штадтхалле. Лаундж-зона делегаций. 23:40.
Зеленая комната тонула в криках, конфетти и безумном хаосе. Объявление результатов первого полуфинала превратилось в сплошной кошмар для нервной системы: ведущие тянули время, камеры выхватывали лица бледных от страха артистов, а на экранах крутились безумные проценты зрительского голосования. Но когда Болгарию и Израиль назвали первыми в списке финалистов, этот груз наконец свалился с моих плеч.
Мы сделали это. И я, и он. Мы оба прошли в гранд-финал «Евровидения».
Официальная часть вечера закончилась обязательной и изнурительной пресс-конференцией, где нас снова пытались столкнуть лбами, но у меня уже просто не было сил на язвительные ответы. Всё, чего мне хотелось - это смыть с себя этот тяжелый сценический грим, снять металлический корсет, который за весь день буквально впился в ребра, и доползти до кровати.
Когда наш минивэн наконец доставил болгарскую делегацию к отелю, время перевалило далеко за полночь. Моя команда сразу же направилась в бар на первом этаже - праздновать выход в финал. Они звали меня с собой, кричали, что это общая победа, но я лишь устало покачала головой, забрала свой электронный ключ и пошла к лифтам. Мне нужен был воздух. Чистый, прохладный воздух ночной Вены.
Вместо своего этажа я нажала кнопку «R» - выход на крышу отеля, где располагалась закрытая смотровая площадка. Я знала, что в такое время там никого не будет.
Я толкнула тяжелую стеклянную дверь и замерла. На улице накрапывал мелкий, едва заметный майский дождь, а над городом висел густой туман. Я была в одной лишь легкой отельной толстовке, накинутой поверх спортивных штанов, и холодные капли тут же приятно освежили горящее лицо. Я сделала несколько шагов к краю каменного парапета, опираясь на него руками, и посмотрела на сияющую огнями Вену. Прямой эфир всё еще крутился в моей голове безумной нарезкой кадров: свет софитов, крики толпы, оглушительный бас «Bangaranga»...
- Я знал, что найду тебя здесь, - раздался позади тихий, хриплый голос.
Я вздрогнула и резко обернулась. Из темноты крытого навеса медленно вышел Ноам. Он уже успел сменить свой безупречный костюм на старые черные джинсы и ту самую потертую кожаную куртку, которая пахла табаком и воспоминаниями. В его руке была зажата открытая бутылка минеральной воды, а кудрявые волосы были абсолютно мокрыми от дождя. Он выглядел невероятно уставшим, но его темные глаза блестели в свете ночных фонарей с какой-то особенной, лихорадочной силой.
- Ты за мной следишь, Беттан? - попыталась я съязвить, но мой голос прозвучал слишком тихо и беззащитно. В нем больше не было той королевской спеси, которую я демонстрировала перед камерами.
- Твой менеджер сказал внизу, что ты пошла наверх, - Ноам спокойно подошел ближе, останавливаясь в паре шагов от меня и облокачиваясь на тот же парапет. Он посмотрел на ночной город, а затем медленно перевел взгляд на мое лицо. - Поздравляю с финалом, Дарина. Ты была невероятна. Когда ты вышла на сцену... весь этот зал просто перестал существовать. Ты буквально подчинила себе эту арену.
Я отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подступает странный, горячий комок. Оценка критиков, баллы жюри, комментарии фанатов - всё это было пустым звуком по сравнению с тем, что сейчас говорил он. Этот человек, который три года назад сомневался в моем пути, теперь признавал мою победу.
- Спасибо, - тихо ответила я, кутаясь в огромные рукава толстовки. - Твой номер... твоя «Michelle»... это тоже было сильно. Я видела из-за кулис. Ты заставил их чувствовать каждую ноту.
Ноам горько усмехнулся, опуская голову.
- Знаешь, в чем главная ирония, Дарина? Все эти журналисты, все эти еврофанаты... они ищут скрытый смысл в этой песне. Спрашивают, кто такая Мишель, кому посвящена эта драма. Они думают, что это красивая выдумка для конкурса.
Я напряглась, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее.
- А это не так? Это не очередная твоя история из Тель-Авива?
Ноам сделал шаг ко мне. Расстояние между нами сократилось до какого-то критического минимума. Я отчетливо слышала его прерывистое дыхание и чувствовала тепло, исходящее от его тела в этой сырой, холодной ночи.
- Нет, не так, - тихо произнес он, глядя мне прямо в глаза, и в его голосе проскользнула та самая пугающая, обнаженная честность, которая сегодня покорила всю Европу. - «Michelle» - это имя, которое я выбрал, чтобы не называть твое. Я написал эту песню через две недели после того, как ты улетела из Раананы. Это песня о том, как я совершил самую большую ошибку в своей жизни, отпустив тебя ради своей дурацкой гордости и карьеры. Каждая чертова строчка в этом треке - о тебе, Дарина.
Мир вокруг меня словно перестал существовать. Звуки ночного города, шум дождя, свет фонарей - всё исчезло. Остались только его слова, которые тяжелыми ударами ложились мне на сердце. Все эти три года я копила в себе злость, ярость, желание доказать ему, что я справилась, что мне всё равно. Я выстроила вокруг себя огромную, неприступную стену из цинизма и поп-блесток. И сейчас этот человек одним коротким признанием разрушил эту стену до самого основания.
- Зачем... зачем ты говоришь мне это сейчас? - прошептала я, чувствуя, как по моей щеке скатывается капля - то ли дождя, то ли внезапных слез. - Зачем ты приехал сюда и устроил всё это?
- Потому что я не мог иначе, - Ноам сделал еще один шаг, и его рука, теплая и слегка дрожащая, осторожно коснулась моей щеки, стирая эту каплю. Его пальцы были шероховатыми, и от этого прикосновения у меня по спине пробежал мощный электрический разряд. - Я думал, что переболел. Думал, что сцена всё спишет. Но когда я увидел тебя в аэропорту, когда столкнулся с тобой на репетиции... я понял, что ни черта не прошло. Ты до сих пор под моей кожей, Дарина.
Я смотрела на его губы, на его растрепанные мокрые кудри, на этот безумный, отчаянный взгляд человека, который пришел сдаваться. Весь этот евровизионный пафос, котировки букмекеров, Болгария, Израиль - всё это стало настолько мелким и неважным. Нас больше не разделяли тысячи километров и глупые обиды. Мы стояли на крыше в Вене, пьяные от адренала, усталости и этого сумасшедшего финала, который мы только что пережили.
- Ты невыносим, Беттан, - прошептала я, но вместо того, чтобы оттолкнуть его, я сама сделала последнее движение вперед.
Ноам не дал мне договорить. Его рука резко переместилась на затылок, пальцы запутались в моих волосах, и он притянул меня к себе. Его губы - соленые от дождя, горячие и требовательные - накрыли мои.
Это был не тот нежный, робкий поцелуй, который был у нас когда-то на пляже. Это был взрыв. Чистый, концентрированный хаос, в который мы оба рухнули без оглядки. В этом поцелуе было всё: трехлетняя досада, невысказанная боль, ярость, страсть и то дикое, первобытное притяжение, с которым мы так долго и безуспешно боролись. Я ответила на его поцелуй с той же дикой энергией, с которой сегодня рвала сцену, запуская руки под его куртку и сжимая пальцами ткань его футболки. Дождь усиливался, омывая наши лица, туман окутывал крышу отеля, скрывая нас от всего мира, но нам было абсолютно плевать.
Мы могли воевать на сцене, мы могли делить первые строчки в чартах и спорить перед журналистами, но здесь, в темноте венской ночи, все маски были сброшены окончательно. Мы проиграли эту битву самим себе. И это было лучшее поражение в нашей жизни.