«Ты шла к этому моменту всю жизнь»
Винер Штадтхалле. Лаундж первого полуфинала. 20:45.
За кулисами пахло лаком для волос, сухим льдом и концентрированной паникой. До начала прямого эфира, который транслировался на миллионы экранов по всему миру, оставались считанные минуты. Огромные технические экраны бэкстейджа вели обратный отсчет, и цифры на них горели зловещим красным цветом.
Я стояла у зеркала в своей персональной гримерке, пока три ассистента одновременно дорабатывали последние штрихи моего образа. Одна поправляла металлические пластины на моем корсете, вторая наносила плотный слой серебряных блесток на мои ключицы, а третья яростно заливала лаком высокий, идеально гладкий хвост.
- Дара, не шевелись, - сквозь зубы попросила стилист, выводя мне безупречную, острую как бритва стрелку на правом веке. - Графика на твоем номере будет неоновой, макияж должен буквально светиться под софитами.
Я заставила себя замереть, хотя внутри всё ходило ходуном. Сердце колотилось в бешеном ритме, отдаваясь глухими ударами в ушах. Я посмотрела на свое отражение. Из зеркала на меня смотрела не Дарина Йотова - обычная девчонка, которая три года назад плакала на заплеванном перроне в пригороде Тель-Авива после оглушительного разрыва. Нет. Из зеркала смотрела DARA. Поп-икона, фаворитка букмекеров, боевая единица Болгарии. Мой костюм-доспех сверкал, отражая искусственный свет ламп, а взгляд был холодным и решительным.
«Ты шла к этому моменту всю жизнь», - мысленно приказала я себе, сжимая пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. - «Никаких мыслей о прошлом. Никаких слабостей. Сегодня Европа должна запомнить только одно имя».
В дверь резко, без стука, ворвался мой менеджер. На его шее болтались сразу три аккредитации, а в руках он сжимал планшет с последними данными.
- Дара, пятиминутная готовность! Израиль уже выходит на исходную позицию. Ты идешь сразу за ними. Помни про тайминг: как только Ноам уходит со сцены в левое крыло, твоя команда техников выкатывает светодиодные кубы. У вас есть ровно сорок секунд на смену декораций. Не зевай на маркёрах.
- Я всё знаю, - отрезала я, перебивая его суетливую речь. Я сделала глубокий вдох, заставляя легкие расправиться, и встала со стула. Металлические элементы костюма тихо звякнули. - Я готова.
Мы вышли в длинный коридор бэкстейджа, ведущий к левой кулисе. Этот коридор сейчас напоминал растревоженный улей. Мимо меня пробегали танцоры из других делегаций, техники с тяжелыми кабелями на плечах, координаторы с рациями, которые бесконечно перекрикивали друг друга на английском и немецком. Напряжение в воздухе было настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом.
Я шла вперед, чеканя шаг своими высокими ботфортами. У самого поворота к сцене меня перехватила Антигони. Киприотка уже была полностью готова к своему выходу, который стоял чуть позже в сетке вещания. На ней был сумасшедший, переливающийся всеми цветами радуги наряд, но её обычно веселое лицо сейчас было предельно серьезным. Она крепко схватила меня за предплечья, заглядывая прямо в глаза под моими футуристическими очками.
- Так, Дара, послушай меня, - быстро и горячо заговорила она, обдавая меня ароматом мятной жвачки. - Забудь про всё, что писали эти придурки в Твиттере. Забудь про букмекеров, про их дурацкие таблицы и рейтинги. Сейчас есть только ты и сцена. Ты лучшая в этом полуфинале, слышишь меня? Твоя «Bangaranga» порвет этот зал в клочья. Просто выйди и покажи им, как надо делать настоящий поп.
Я искренне улыбнулась ей, чувствуя, как от её безумной южной энергии мне становится немного легче дышать.
- Спасибо, Антигони. Мы покажем им. Удачи тебе.
- Увидимся в финале, детка! Даже не сомневайся! - крикнула она мне вслед, когда координатор сцены потянул меня за рукав дальше, к темноте кулис.
И вот я оказалась там. В святая святых «Винер Штадтхалле» - в кармане сцены. Здесь царил полумрак, разбавляемый лишь техническими синими лампами. Прямо передо мной возвышалась гигантская многотонная конструкция евровизионной сцены. А на самой сцене в этот момент... был он.
Раздались первые, тяжелые, грязные аккорды гитары. Начался номер Израиля.
Я встала у самого края кулисы, скрытая от камер тяжелым черным бархатом кулис, и устремила взгляд на сцену. Ноам стоял в центре, залитый одиночным лучом прожектора цвета ледяного серебра. Его кудрявые волосы были растрепаны, черная рубашка расстегнута на груди, а пальцы с невероятной, пугающей точностью летали по грифу его потертой гитары. Из колонок арены, которые сейчас работали на максимальной мощности, раздался его низкий, прокуренный, невероятно тягучий голос:
«Michelle, you leave me in the dark...»
Зал, вмещающий тысячи зрителей, мгновенно затих. Тысячи огоньков от мобильных телефонов и светящихся браслетов зажглись на трибунах, создавая иллюзию бескрайнего звездного неба. Это было гипнотическое зрелище. Я смотрела на него и, вопреки всей своей накопленной ярости, вопреки всему яду, который я выливала в интервью, не могла не признать очевидное: он был гением на этой сцене. В его номере не было спецэффектов, не было танцоров и сложной графики. Был только он, его гитара и эта щемящая, разрывающая душу честность, с которой он пел. Весь зал дышал с ним в одном ритме.
Припев «Michelle» ударил по нервам с такой силой, что у меня по коже побежали мурашки. Его голос сорвался на породистый, хриплый роковый надрыв на самой высокой ноте, и трибуны буквально взорвались криком.
«Гадство», - зло подумала я, отворачиваясь на секунду к стене и закрывая глаза. - «Чертов гений. Он делает это идеально. Он заставил их плакать».
Внутри меня снова поднялась волна дикого, первобытного страха вперемешку с азартом. Выходить после такого мощного, эмоционального номера со взрывным танцевальным треком было огромным риском. Зритель мог просто не переключиться. Если я сейчас сдам хоть на йоту, если мой вокал дрогнет или танцоры ошибутся в синхроне - его «Michelle» сотрет Болгарию в порошок прямо в этом полуфинале.
Песня Ноама приближалась к финалу. Последний, затухающий аккорд гитары растворился в темноте арены, и зал буквально зашелся в экстазе. Крики, свист, аплодисменты тысяч людей оглушили меня.
- Израиль, со сцены в левое крыло! Болгария, на исходную! Быстро, быстро! Сорок секунд! - раздался в моих наушниках резкий голос режиссера трансляции.
Экран на сцене погас, погружая зал в минутную темноту для смены декораций. Навстречу мне, тяжело дыша и вытирая пот со лба, шел Ноам. Он передал гитару ассистенту прямо на ходу. На секунду наши пути пересеклись в узком проходе кулис. Он остановился прямо напротив меня. Его глаза блестели от адреналина, дыхание было частым.
Он посмотрел на меня - на мой сияющий корсет, на мои собранные силы. Между нами не было ни журналистов, ни камер.
- Твой черед, Дарина, - тихо, но твердо сказал он на болгарском, и на его губах появилась та самая, едва заметная, но теперь совершенно не злая ухмылка. - Иди и покажи им, кто здесь настоящая королева. Взорви этот зал.
Я ничего не ответила. Я лишь коротко, решительно кивнула ему, глядя прямо в его темные глаза, и уверенным шагом вышла на темную сцену, занимая свою начальную позицию внутри светодиодного куба.
«Ну что, Ноам Беттан», - подумала я, когда в наушниках раздался финальный писк таймера, и первые тяжелые электронные басы «Bangaranga» заставили пол под моими ногами задрожать. - «Ты свою историю рассказал. Теперь послушай мою».
Свет прожекторов резко вспыхнул, ослепляя меня, и я запела. Репетиции закончились. Началась настоящая игра.