Глава 33
┄ – ┄ ꒰ ୨ ♡ ୧ ꒱ ┄ – ┄
ГЛАВА 33. ПУСТОТА.
┄ – ┄ ꒰ ୨ ♡ ୧ ꒱ ┄ – ┄
Сонджэ вышел из участка, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, колючий, как тысячи игл. Он зажмурился на секунду, прикрывая глаза от резкого света фонарей, которые выхватывали из темноты мокрый асфальт и его собственную тень — длинную, искажённую, чужую.
Ночь уже вступила в свои права, но город не спал. Где-то сигналили машины — звук был приглушённым, далёким, будто из другого мира. Вдалеке слышались голоса, смех, обрывки чужой жизни, которая продолжалась, пока его собственная замерла. Ветер гонял по асфальту обрывки бумаг и сухие листья, и каждый шорох отдавался в груди глухой болью.
Он остановился, достал сигарету. Пальцы дрожали — мелко, противно, так, что он не мог прикурить с первой попытки. Он сжал фильтр, чувствуя, как бумага намокает от пота на ладонях. Запах табака смешивался с горечью, которая стояла во рту с того самого момента, как он увидел её на бетонном полу.
Он не закурил. Просто сжал сигарету в пальцах, слушая, как бьётся сердце — слишком громко, слишком тяжело, словно оно пыталось вырваться из груди и убежать.
Телефон завибрировал в кармане. Он достал его, глянул на экран. Имя высветилось резко, как удар.
Дон Ха.
Сонджэ помедлил секунду. Потом принял вызов. Голос в трубке был ровным, но Сонджэ знал Дон Ха достаточно, чтобы услышать — он напряжён. Слишком напряжён.
— Ты вышел из Союза.
— Да. — Сонджэ сжал телефон крепче, чувствуя, как холодный пластик врезается в ладонь.
— Почему?
Сонджэ молчал. Смотрел на свои руки. На них ещё была её кровь. Она засохла, превратилась в бурые пятна, но он не смыл её — не было времени, да и не хотелось. Каждое пятно было напоминанием. Каждое — укором. Он чувствовал их на коже, как ожоги, которые не заживут никогда.
— Ха-юн в больнице, — сказал он. Слова вышли сухими, колючими, как осколки стекла, которые резали горло изнутри.
Тишина. В трубке было слышно, как Дон Ха дышит. Ровно. Слишком ровно. Но Сонджэ слышал и другое — как сжалась его челюсть, как напряглись мышцы, которые он привык контролировать.
— Что случилось?
— Похитили. Ёнбин, Бом Сок. — Сонджэ говорил быстро, словно пытался избавиться от слов, которые жгли язык. — Ударили ножом в бедро. Она потеряла много крови. Сердце остановилось. — Он сделал паузу, чувствуя, как воздух застревает в лёгких. — Она в коме.
— Адрес, — сказал Дон Ха. Голос его изменился. Стал ниже, жёстче, как сталь, которую закалили в огне.
Сонджэ продиктовал адрес больницы, который назвали полицейские перед тем, как отпустить его. Каждое слово давалось с трудом, как будто он выплёвывал их по одному, будто иначе не мог.
— Я скоро буду, — сказал Дон Ха и сбросил вызов.
Сонджэ убрал телефон. Посмотрел на небо. Над головой было темно — ни одной звезды, ни одного просвета. Только бесконечная серая пелена, которая давила на плечи, как бетонная плита. Он чувствовал её вес — физически. В груди, в рёбрах, в каждом позвонке.
Он сунул сигарету обратно в пачку. Пальцы всё ещё дрожали. Он сжал их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была острой, реальной — единственное, что удерживало его от того, чтобы провалиться в эту пустоту.
Он пошёл к машине. Ноги не слушались — двигались механически, как будто принадлежали кому-то другому.
┄ – ┄ ꒰ ୨ ♡ ୧ ꒱ ┄ – ┄
В больнице пахло антисептиком и тишиной. Запах был резким, химическим, он въедался в ноздри и оседал на языке. Свет люминесцентных ламп гудел ровно, монотонно, выхватывая из полумрака белые стены и кафельный пол, по которому эхом разносились шаги.
Сонджэ вошёл в холл. В груди что-то сжалось — не от запаха, от тишины. Она была слишком громкой. Слишком плотной, как вода, в которой невозможно дышать.
В коридоре, на пластиковых стульях, сидели Сухо и У Ён. Они не разговаривали. Просто сидели, уставившись в одну точку — на дверь палаты, за которой была Ха-юн. Каждый думал о своём. Плечи Сухо были напряжены до предела, пальцы сжаты в кулаки, которые лежали на коленях. У Ён смотрел в стену, но Сонджэ видел — он не видел её. Его взгляд был пустым, как у человека, который потерял ориентиры.
Рядом с ними — Шиын и Ён И. Шиын сжимал руку Ён И так, что побелели костяшки. Ён И не отнимала её, хотя её пальцы уже начали неметь. Она смотрела на Шиына, и в её глазах была такая боль, которую невозможно было скрыть. Она дышала тихо, стараясь не нарушать тишину.
Сонджэ подошёл ближе. Каждый шаг давался с трудом — ноги казались ватными, как будто он шёл по болоту. Никто не поднял головы. Только Шиын медленно перевёл на него взгляд — пустой, безжизненный. Сонджэ видел этот взгляд раньше. Он видел его в зеркале. Когда теряешь кого-то, кто был смыслом.
— Ты пришёл, — сказал Шиын. Не вопрос. Констатация.
— Дон Ха будет, — ответил Сонджэ. Голос был хриплым, как будто он не пил несколько дней.
Шиын кивнул, не удивляясь. И снова уставился в пол. Сонджэ сел на свободный стул рядом с Сухо. Тот даже не повернулся. Он смотрел прямо перед собой, на дверь палаты, за которой была Ха-юн. Его дыхание было ровным, слишком ровным, как у человека, который боится, что если сделает вдох глубже — сломается.
— Что сказали врачи? — спросил Сонджэ. Голос дрожал, хотя он пытался держать его под контролем.
— Она в коме, — ответил Сухо, и его голос был таким же пустым, как и взгляд. Слова выходили механически, как будто он повторял их в сотый раз. — Потеря крови. Сердце остановилось на три минуты. Сделали переливание. Теперь ждут, когда она очнётся сама.
— Когда?
— Не знаю. Может, завтра. Может, через неделю. Может, никогда.
Последнее слово повисло в воздухе, как холодный туман. Сонджэ почувствовал, как оно оседает на коже — липкое, ледяное. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя следы, но он не чувствовал боли. Только эту пустоту. Эту пустоту, которая разрасталась внутри, выедая его изнутри, как кислота.
— Это из-за меня, — сказал он тихо. — Если бы я не… если бы я не влез в её жизнь…
— Успокойся, — перебил Шиын, не поворачивая головы. — Уже поздно.
Сонджэ хотел ответить, но не нашёл слов. Он просто сидел, чувствуя, как холод от пластикового стула проникает сквозь одежду, как пустота внутри становится всё больше, заполняя каждую клетку.
Дверь холла открылась. Вошёл Дон Ха. Он был без куртки, в одной футболке, хотя на улице было холодно — Сонджэ видел, как его кожа покрылась мурашками. Дышал тяжело, как будто бежал всю дорогу, не останавливаясь. На его лице не было эмоций — только сталь. Холодная, твёрдая. Но Сонджэ видел его руки — они дрожали, хотя Дон Ха пытался это скрыть.
— Где она? — спросил он, подходя к остальным. Голос был ровным, но в нём слышалось напряжение — как струна, которая вот-вот лопнет.
— За той дверью, — Шиын кивнул в сторону палаты. — Её мама там.
— Что с ней?
Сухо повторил то же самое — коротко, сухо, без прикрас. Дон Ха слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но Сонджэ видел, как сжимаются его челюсти, как напрягаются плечи. Когда Сухо закончил, Дон Ха просто кивнул. Один раз. Как будто принял информацию, обработал её и убрал куда-то глубоко внутрь, туда, где хранилась вся его боль.
— Кто это сделал? — спросил он снова, но уже у других. Голос был ровным, спокойным. Слишком спокойным. Сонджэ знал — это худший признак. Когда Дон Ха становился таким, он был готов на всё.
— Ёнбин, — ответил Сухо. — Бом Сок. И ещё несколько человек. — Дон Ха замолчал, сжал челюсть, ведь всё сошлось. — Смотрели и не останавливали.
— Бом Сок ударил её ножом в бедро, — добавил У Ён, и его голос дрогнул впервые за этот вечер. Сонджэ видел, как он сжал кулаки, как побелели костяшки — наверное, он представлял, как вонзает свой кулак в лицо того, кто посмел.
Дон Ха повернулся к Сонджэ. Смотрел долго, в упор. В его глазах отражался холодный свет ламп, и Сонджэ чувствовал этот взгляд на своей коже — тяжёлый, как свинец.
— Они сейчас в участке? — спросил он.
— Да, — ответил Сонджэ. — Видео есть. Кан нашёл камеру на месте. Всё записано. Они не отвертятся.
Дон Ха снова кивнул. И вдруг сказал — тихо, почти шёпотом:
— Я найду их, если отвертятся.
Тишина стала абсолютной. Сонджэ почувствовал, как воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым, как свинец. Он смотрел на Дон Ха и знал — он не шутит. В его голосе была такая уверенность, которая не оставляла сомнений.
Шиын поднял голову. Посмотрел на Дон Ха. В его глазах не было удивления. Только усталое понимание. Он знал это чувство. Он сам был готов на всё.
— Нет, — сказал он. — Ты этого не сделаешь.
— Почему?
— Потому что Ха-юн не простит тебя. — Шиын смотрел на него, и в его голосе была такая же сталь, как у Дон Ха. — Она думаешь хочет, чтобы её спасали через кровь? Ты же знаешь её.
Дон Ха молчал. Долго. Слишком долго. Сонджэ видел, как борются внутри него две силы — ярость и любовь. Его плечи были напряжены до предела, кулаки сжаты так, что кожа на костяшках побелела. А потом он выдохнул — долго, шумно — и опустил руки вдоль тела. Вся его сила, вся его ярость ушли с этим выдохом, оставив только пустоту.
— Ты прав, — сказал он. — Она бы не простила.
Он подошёл к стулу и сел. Рядом с остальными — неуверенно. Как будто боялся, что его присутствие помешает. Сонджэ видел, как он смотрит в пол — невидящим взглядом, как у человека, который потерял точку опоры.
— Но я хочу, чтобы они просили прощения, — сказал он. — На коленях. Перед ней. Перед нами. Чтобы они никогда не забыли, что сделали.
Шиын кивнул. Сонджэ — тоже. У Ён и Сухо не ответили, но они не возражали. Тишина была их согласием. Сонджэ чувствовал это — каждый из них был готов на всё, но они держались. Ради неё.
— А остальные? — вдруг спросила Ён И. Все повернулись к ней. — Те, кто стоял и смотрел. Те, кто не трогал, но и не остановил.
Никто не знал, что ответить. Сонджэ смотрел на Ён И и видел в её глазах ту же боль, что и у всех. Она держала Шиына за руку, но её пальцы дрожали. Она была так же сломана, как и они.
Дон Ха сжал челюсть — и уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но в этот момент дверь палаты открылась.
Все замерли.
Сонджэ почувствовал, как сердце пропустило удар. Воздух стал слишком плотным, слишком тяжёлым. Он смотрел на дверь, боясь увидеть то, что не хотел видеть, но и в тоже время он бы кинулся на неё и никогда не отпустил бы.
Но из палаты вышла мама Ха-юн.
Она выглядела уставшей — не просто усталой, а вымотанной до состояния, когда человек не чувствует ни боли, ни холода. Её глаза были красными, опухшими, но она не плакала — слёз больше не осталось. Волосы растрёпаны, одежда мятая — она не спала, не ела, не думала о себе. Сонджэ видел, как дрожат её руки, как она сжимает край рукавов, чтобы унять эту дрожь.
Она смотрела на них. На этих парней, которые сидели в коридоре, как каменные изваяния. Никто не смел посмотреть ей в глаза. Сонджэ чувствовал себя маленьким, ничтожным, как будто он был тем, кто причинил её дочери боль.
Только Дон Ха встал.
Он поднялся медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Его плечи были опущены, голова чуть наклонена — он не мог смотреть ей в глаза. Сонджэ видел, как дрожит его рука, когда он сжимает её в кулак.
— Здравствуйте, — сказал он, и голос его дрогнул впервые за всё время. Слова выходили с трудом, как будто он выталкивал их из себя. — Я Бэк Дон Ха. Я… я занимался танцами с Ха-юн. Мы встретились недавно — случайно. Она рассказывала, как мы тогда… ну, с мотоциклом? — Он замолчал, сглотнул. Сонджэ видел, как его горло судорожно двинулось. — Я её друг.
Все навострили уши и после его слов у всех возникли вопросы, так как Ха-юн не рассказывала, что её связывало с Дон Ха, но теперь пазл стал складываться постепенно и уверенно в полноценную картину. И один из вопросов, который возник почти у всех одновременно: «Мотоцикл?»
Мама Ха-юн смотрела на него. Долго. Внимательно. Её взгляд был усталым, но в нём не было злости. Только боль, которую она пыталась скрыть.
— Дон Ха, — повторила она. И вдруг её лицо чуть смягчилось. — Ха-юн рассказывала о тебе. — Она сделала паузу, и Сонджэ увидел, как её губы чуть дрогнули. — Она сказала, что ты хорошо станцевал тогда. И что хотела с тобой подружиться.
Дон Ха моргнул, растерянно. Сонджэ видел, как его плечи чуть опустились — не от облегчения, а от того, что он не ожидал такой теплоты.
— Она помнит? — спросил он. Голос был тихим, почти неслышным.
— Она помнит всё, — сказала мама Ха-юн. И в её голосе послышалась улыбка — слабая, почти незаметная, но она была. Сонджэ почувствовал, как его собственное сердце сжалось от этой улыбки.
Мама Ха-юн смотрела на остальных. На Сухо, который сидел, опустив голову. На У Ёна, который старался не смотреть на неё, он нервничал и это было понятно по его пальцам. Ха-юн как-то показала его фото, когда объясняла откуда у неё плюшевый пингвин. На Сонджэ, который сжимал свои руки так, что побелели костяшки. На Шиына, который не отрывал взгляда от двери палаты. На Ён И, которая держала его за руку, сжимая её так сильно, как будто боялась, что он исчезнет.
— Я знаю, что вы все к ней, — сказала она. — Хоть и не знаю имён всех. — в частности отмечая Сонджэ, которого видела впервые.
Сухо поднял голову. Сонджэ видел его глаза — в них была боль, которую он не пытался скрыть. Боль, которая разрывала его изнутри, делая его уязвимым.
— Мы не смогли её защитить, — сказал он, и голос его сорвался. — Мы должны были быть быстрее. Мы должны были…
— Вы пришли, — перебила его мама Ха-юн. — Вы нашли её. Вы были рядом. — Она смотрела на них, и в её глазах не было упрёка. Только усталость. — Она никогда не умела просить о помощи. Но она всегда выбирала тех, кто был рядом.
Она подошла к Дон Ха. Положила руку ему на плечо. Сонджэ видел, как Дон Ха вздрогнул от этого прикосновения — как будто она коснулась не его плеча, а чего-то глубоко внутри.
— Спасибо вам, — сказала она, и голос её чуть дрогнул. — За то, что вы были с ней.
Дон Ха молчал. Он не знал, что ответить. Сонджэ видел, как он сглотнул, как его челюсть сжалась, пытаясь сдержать эмоции.
Мама Ха-юн посмотрела на дверь палаты. Потом — снова на них.
— Врачи говорят, что она стабильна, — сказала она. — Но она потеряла много крови. Ей сделали переливание. Теперь — только ждать, надеяться, что организм примет чужую кровь.
— Она очнётся? — спросил У Ён. Его голос был хриплым, как будто он не пил несколько дней. Сонджэ видел, как его руки дрожат, как он сжимает их в кулаки, чтобы унять эту дрожь.
— Врачи не дают гарантий, — ответила мама Ха-юн. — Они говорят, что это зависит от неё. От того, захочет ли она вернуться.
Тишина. Тяжёлая, как мокрое одеяло. Сонджэ чувствовал, как она давит на плечи, как заполняет лёгкие, мешая дышать.
— Но я знаю свою дочь, — продолжила мама Ха-юн, и её голос стал твёрже. — Она сильная. Она справится.
И Сонджэ знал, но не до конца, что именно заставляло так думать маму Ха-юн.
Она посмотрела на них. На всех. Её взгляд был усталым, но в нём была сила — та сила, которая держала её на ногах.
— Ха-юн нужен покой, — сказала она. — Пожалуйста, не заходите сегодня. Вам лучше пойти по домам. Или прийти завтра. Но сейчас — ей нужна тишина.
Никто не спорил. Сонджэ чувствовал, как слова оседают в воздухе, как каждый из них принимает их, хотя внутри всё кричит.
— Я останусь, — сказал Сухо. Он сел на стул у стены, прислонился головой к холодному кафелю. Сонджэ видел, как его руки опустились вдоль тела, как он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала его тело.
У Ён посмотрел на него. Потом — на дверь палаты. Сонджэ видел его глаза — они были пустыми, как у человека, который потерял часть себя.
— Я тоже, — сказал он. И сел на стул напротив, сложив руки на коленях. Его пальцы дрожали, но он не прятал их.
Сонджэ ничего не сказал. Он просто отошёл к окну, встал там, прислонившись плечом к стеклу. Холод проникал сквозь одежду, но он не чувствовал его. Он смотрел в ночной город. На огни, которые становились всё ярче, чем глубже становилась ночь. На бесконечные серые дома, за которыми пряталась пустота.
Он чувствовал, как его собственное дыхание становится ровным, как он медленно погружается в эту тишину. В эту пустоту, которая была единственным, что у него осталось.
Шиын и Ён И остались сидеть на стульях. Шиын не отпускал её руку. Сонджэ видел, как его пальцы сжимают её ладонь, как он смотрит в стену, не видя её. Ён И сидела рядом, её плечо касалось его плеча — она была его опорой, его якорем в этом хаосе.
Дон Ха стоял у входа. Он смотрел на дверь палаты. На белый свет, который пробивался из-под двери. Его руки были сжаты в кулаки, плечи напряжены. Он не двигался.
И все они — ждали.
┄ – ┄ ꒰ ୨ ♡ ୧ ꒱ ┄ – ┄
Ночь была длинной. Холодной. Пустой.
Сонджэ смотрел в окно, чувствуя, как холод от стекла проникает в кожу. Его дыхание оставляло следы на стекле, которые таяли через секунду. Он смотрел на своё отражение — бледное, пустое, чужое.
Мама Ха-юн медленно пошла вниз по лестнице, наверняка что-то заполнять в бумагах. Её шаги до сих пор были слышны здесь — тихие, усталые, как будто на неё что-то давило сверху.
Парни остались в коридоре.
Никто не говорил. Сонджэ слышал только дыхание — своё и чужие. Ровное, тяжёлое, как у людей, которые боятся, что если сделают вдох глубже — сломаются.
За окном начинало светать. Серый рассвет медленно поднимался над городом, размывая ночную тьму. Сонджэ смотрел, как первые лучи света касаются крыш домов, как тени становятся короче.
Он думал о ней. О том, как она смотрела на него — не с ужасом, а с пониманием. О том, как она сказала: «Потому что ты человек». Он думал о её голосе — тихом, тёплом, как свет в темноте.
Он закрыл глаза. И в этой тишине, в этой пустоте, он чувствовал только одно — надежду. Тонкую, хрупкую, как стекло.
А она всё ещё не просыпалась.
┄ – ┄ ꒰ ୨ ♡ ୧ ꒱ ┄ – ┄