Не отвечай

Я не помнил его лица. Сколько ни силился — только размытое пятно, тень, пустота. Но голос остался. Тихий, вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой, от которой волоски на руках вставали дыбом. Он приходил ко мне в детстве, когда я лежал в кровати и боялся темноты. Я думал — воображаемый друг. У многих детей такие есть. Мама говорила: «Не выдумывай». И я перестал рассказывать.

Потом он исчез. Я вырос, забыл, пошёл дальше. Школа, институт, работа, семья. Всё как у всех: жена Катя, дочь Алиса, квартира в новостройке, кредит на машину. Иногда по ночам я просыпался без причины, но списывал на стресс.

В тридцать пять лет он вернулся.

Это случилось в командировке. Я поехал в соседний город подписать договор с поставщиками. Остановился в старой гостинице — высокие потолки, запах хлорки в коридорах, мебель ещё советских времён. Номер простой: кровать, стол, телевизор, шкаф с мутным зеркалом. Заселился вечером, поужинал в кафе напротив, лёг спать.

Проснулся от холода. Окно закрыто, батарея тёплая, но в номере стоял ледяной сквозняк, какой бывает в подвалах или склепах. Я сел на кровати, поёжился. И тут услышал.

— Ты вырос, — произнёс голос из угла.

Я замер. В углу стояло кресло. Свет уличного фонаря в него не доходил, и темнота там казалась плотной, почти осязаемой. Очертания фигуры были смутными — будто человек, но согнутый под неестественным углом, с конечностями, которые заканчивались не так, как надо.

— Кто здесь? — спросил я, стараясь говорить твёрдо, но голос дрогнул.

— Не узнаёшь? — в голосе послышалась усмешка. — А ведь я тебя помню. Каждую ночь. Каждый твой страх. Ты боялся темноты и просил меня посидеть рядом. Я сидел.

Я потянулся к выключателю. Щёлкнул. Свет залил комнату. Кресло было пустым. Только вмятина на сиденье — будто кто-то только что встал. Я выдохнул, пытаясь убедить себя, что это приснилось. Переутомление, нервы. Но уснуть больше не смог — лежал и прислушивался к тишине, которая вдруг стала слишком глубокой.

Утром я провёл встречу на автомате и поехал домой. В пробке поймал себя на том, что напеваю мелодию. Незнакомую, странную. А потом понял — это колыбельная. Её пел мне тот голос в детстве.

Дома всё было как обычно. Катя приготовила ужин, Алиса показывала рисунки из садика. Я обнимал их, смеялся, но внутри сидел холодок. Я боялся ночи. В ту ночь я проснулся в три часа — сам, без причины. Катя дышала ровно, цифры на часах горели красным. И голос раздался снова, ближе.

— Ты забыл меня, — сказал он. — А я тебя помню. Помню, как ты плакал, когда мама выключала свет. Помню, как ты просил меня остаться. Я остался. А ты забыл.

Голос шёл из-за двери спальни. Дверь была приоткрыта, в щели — чернота, густая, как дёготь.

— Я тебя не знаю, — прошептал я.

— Знаешь. Просто не хочешь помнить. Вспомни тот день, когда мы виделись в последний раз.

Я зажмурился. И вдруг увидел: мне семь лет. Детская комната, обои с мишками, за окном гроза, ветки хлещут по стеклу. Я сижу на кровати, прижимая к груди плюшевого зайца. В углу кто-то стоит — тёмный, высокий, с длинными руками. Протягивает руку и говорит: «Пойдём со мной. Там не страшно. Там темно, но я буду рядом». И я иду. Беру его за руку — ледяную, как замёрзший металл. Мы выходим в коридор, к входной двери. Я уже берусь за ручку, но тут вспыхивает свет, и мама кричит: «Ты куда?». Я оборачиваюсь. Тот, кто вёл меня, исчезает. Мама говорит, что я ходил во сне.

Я открыл глаза. Сердце колотилось. Это был не сон. Он действительно приходил за мной. И я почти ушёл.

— Ты вспомнил, — сказал голос из-за двери. — Молодец. Теперь мы можем закончить начатое.

— Нет. Убирайся. У меня семья. Я не пойду с тобой.

— Пойдёшь. Рано или поздно. Я помню тебя — значит, ты мой. С первого раза, когда позвал меня в темноте.

Я вскочил, включил свет. Дверь в спальню была открыта. В коридоре пусто. Я обошёл всю квартиру, зажёг свет везде. Катя проснулась, смотрела сонными глазами.

— Ты чего?

— Ничего. Спи. Просто проверял.

Она отвернулась и уснула. Я лёг, но не спал — смотрел в потолок и слушал. Тишина. Но теперь я знал, что тишина — тоже его голос.

Утром я отвёз Алису в сад, поехал на работу. В обед позвонила Катя.

— Слушай, — голос у неё был странный. — Алиса нарисовала тебя в детстве. И рядом какого-то дядю. Чёрного, с длинными руками. Ты ей рассказывал про такого?

У меня похолодело внутри.

— Нет. А что она говорит?

— Говорит, он приходит к ней ночью. Стоит в углу и смотрит. И говорит: «Я тебя помню. Ты — его дочь. Значит, и ты моя».

Я бросил трубку и помчался домой. Влетел в квартиру. Катя сидела на кухне, перед ней лежал рисунок. Чёрным фломастером — высокая фигура с длинными руками и белым пятном вместо лица. Рядом маленькая девочка с жёлтыми волосами. Алиса.

— Где она?

— В своей комнате. Играет.

Я пошёл в детскую. Алиса сидела на полу, расставляла кукол. Увидела меня, улыбнулась.

— Папа, привет! А ко мне дядя приходил. Он сказал, что знает тебя. Что вы дружили, когда ты был маленький. Он хороший, только холодный.

Я сел рядом, обнял её крепко, чувствуя, как колотится её сердечко — пока ещё живое, тёплое.

— Алиса, послушай. Если он придёт снова — не разговаривай с ним. Не бери его за руку. Позови нас с мамой. Хорошо?

— Почему? Он сказал, что хочет поиграть.

— Нельзя с ним играть. Обещай мне.

— Обещаю, — сказала она неуверенно.

В ту ночь я не спал. Сидел в кресле в гостиной с включённым светом и ждал. Около трёх часов ночи в детской раздался плач. Я вбежал. Алиса сидела на кровати и показывала в угол.

— Он там. Он хочет, чтобы я пошла с ним.

Я посмотрел в угол. Там была темнота, гуще, чем в остальной комнате, — она словно дышала, пульсировала. И из этой темноты на меня смотрели глаза. Белые, без зрачков, как два мутных лунных камня.

— Оставь её. Она не твоя.

— Она твоя, — ответил голос. — Значит, моя. Ты мой, и всё твоё — моё. Так было всегда. Просто ты забыл.

— Я не забыл. Я не хочу помнить.

— Поздно. Я тебя помню. Этого достаточно.

Темнота начала расти, расползаться по стенам, по полу, как разлитые чернила. Она тянулась к Алисе. Я схватил дочь на руки, выбежал из комнаты, захлопнул дверь. Разбудил Катю.

— Уезжаем. Сейчас же. К твоей маме.

Мы оделись за пять минут, выскочили из квартиры, сели в машину и уехали. Я гнал всю ночь. Алиса спала на заднем сиденье, Катя молчала и смотрела на меня испуганно. Я чувствовал, как между нами растёт трещина — она не понимала, что происходит, но уже боялась меня вместе с моим прошлым.

Мы прожили у тёщи неделю. Было тихо. Алиса больше не говорила о «дяде». Я начал успокаиваться. Но когда мы вернулись домой, в детской на стене висел рисунок. Чёрная фигура с длинными руками и белым лицом. И надпись корявыми буквами: «Я тебя помню. Жду».

Я закрасил стену. Выбросил все фломастеры. На следующий день надпись появилась снова. И на следующий. Я красил, а он писал снова — каждую ночь, терпеливо, как метроном.

Теперь я сплю днём, а ночью сижу в детской с фонариком. Алиса спит с нами. Катя хочет уехать насовсем, сменить квартиру. Но я знаю — это не поможет. Он помнит меня. Он всегда будет помнить. И будет ждать. Меня. Или мою дочь. Или её детей. Потому что он — это память темноты. А темнота не забывает.

Вчера ночью я снова услышал его голос. Он шептал из вентиляционной решётки, тихо и почти ласково:

— Я тебя помню. И я терпеливый. Я ждал двадцать восемь лет. Подожду ещё.

Я не ответил. Но внутри что-то оборвалось. Я понял, что проиграл. Не сейчас, но когда-нибудь. Когда состарюсь. Когда ослабну. Когда он снова придёт за мной или за теми, кого я люблю.

Потому что он помнит. А память — это самая страшная ловушка. Из неё не вырваться.