Не отвечай

Я переехал в эту квартиру в конце сентября, когда осень уже тронула город ржавчиной и холодными сквозняками. Дом — старый, кирпичный, с высокими потолками и лепниной, которую не трогали, наверное, с самой постройки. Мне досталась двушка на втором этаже, окнами в глухой двор-колодец. Прежний жилец умер, квартира стояла пустая, пока наследники не решили сдать поскорее. Цену предложили вдвое ниже рыночной, и я, дурак, согласился не глядя.

Квартира была обставлена чужой, тяжёлой мебелью: громоздкий шкаф с мутным зеркалом, в котором отражение казалось стариком, продавленный диван, круглая тумбочка на гнутых ножках. На кухне — газовая плита с баллоном и древний холодильник, гудевший, как трансформаторная будка. И мясорубка.

Она лежала в дальнем ящике кухонного стола, завёрнутая в промасленную тряпку. Чугунная, тяжеленная, с деревянной ручкой и влажно блестящим ножом внутри. На боку — выбито «ЗМИ», завод металлоизделий, такие были почти в каждой советской семье. Я повертел её в руках, ощутив холод и неподатливый вес, хмыкнул и убрал обратно. Готовить я не любил, мясо тем более не молол — мясорубка отправилась обратно в ящик, дожидаться своего часа.

Первое время всё было спокойно. Я работал, спал, глотал полуфабрикаты из микроволновки. Квартира стояла тихая, соседей почти не слышно. Только иногда по ночам скрипели половицы, но в старых домах это обычное дело.

Потом начались сны. Сперва обрывки: я стоял на кухне, и мясорубка лежала на столе — не в ящике, а прямо на клеёнке, чистая, блестящая, будто только что вымытая. Я тянул к ней руку и просыпался.

Сны становились длиннее, резче. В одном из них я сидел за столом и крутил ручку. Мясорубка работала плавно, без скрежета, издавая мягкий, убаюкивающий звук — вязкий, как мёд. Из решётки выползал фарш, розовый, свежий, падал в подставленную миску. А потом я посмотрел на свою руку. На ней не хватало мизинца — обрубок выглядел старым, затянутым.

Проснулся в холодном поту, включил свет, осмотрел пальцы — все на месте. Выдохнул. Но сон был настолько телесным, что я ещё долго чувствовал фантомную боль в левом мизинце — тупую, глубинную, будто его действительно отрезали.

Я полез в ящик, достал мясорубку. Она была холодная, тяжеленная. Покрутил ручку — механизм работал исправно, нож вращался с тихим металлическим шелестом. Никакой мистики. Я сунул её обратно и попытался забыть.

Через неделю порезал палец. Обычный кухонный нож соскользнул с луковицы и полоснул по указательному. Кровь шла сильно, я замотал палец бинтом, обработал перекисью. Рана была неглубокая, но неприятная. Ночью мне снова приснилась мясорубка — стояла на столе, а рядом лежал мой отрезанный указательный палец, аккуратный, как экспонат. Мясорубка ждала. Я проснулся с криком.

Позвонил другу, рассказал. Он посмеялся, сказал — невроз, выкинь эту рухлядь. Я и сам так думал. Встал, пошёл на кухню, открыл ящик. Мясорубка лежала на месте, но тряпка, в которую она была завёрнута, оказалась развёрнута, а на внутренней стороне я увидел пятна — тёмные, бурые, похожие на засохшую кровь.

Я выбросил мясорубку в мусоропровод. Слышал, как она грохочет в железном чреве, ударяясь о стенки, пока не стихла в подвале. Вернулся, вымыл руки и решил, что проблема решена.

Утром вышел на кухню — мясорубка стояла на столе. Чистая, блестящая, ручка повёрнута в мою сторону, будто приглашая. Я замер. Входная дверь заперта, окна закрыты. Никто не мог войти. Обошёл квартиру, заглянул в шкафы — пусто.

Я выбросил её снова. На этот раз отнёс в уличный мусорный бак, в соседнем дворе, закопал под пакетами. Вернулся, сел работать. Через час она снова стояла на кухонном столе, и ручка едва заметно дрожала.

Тогда я попытался её разбить. Взял молоток, вышел на балкон и принялся бить по чугуну. Молоток отскакивал, не оставляя вмятин. Я бил до ломоты в плечах. Мясорубка осталась целой. Только ручка крутанулась сама собой с тихим, довольным скрипом.

Я отнёс её в комиссионный магазин. Продал за триста рублей какому-то старику. Он долго вертел её в руках, цокал языком, потом сказал: «Хорошая вещь. С характером». И ушёл. А я вернулся домой с чувством облегчения.

Ночью проснулся от боли в руке. Включил свет. На подушке лежала мясорубка. Ручка повёрнута, решётка блестела в свете лампы. А мой левый мизинец был обмотан окровавленным бинтом. Я размотал — кончик пальца срезан ровно, аккуратно, будто хирургическим скальпелем. Крови почти нет, рана уже затянулась тонкой розовой плёнкой.

Я не закричал. Просто сидел и смотрел то на палец, то на мясорубку. Она лежала на подушке, и мне показалось, что решётка едва заметно пульсирует — словно дышит.

Я позвонил на работу, взял отгул, пошёл в травмпункт. Сказал, что прищемил палец дверью. Врач обработал, наложил повязку. Дома мясорубка стояла на кухонном столе, как ни в чём не бывало.

Я сел напротив неё. Долго смотрел. Потом заговорил:

— Что тебе нужно?

Мясорубка молчала. Только ручка слегка дрогнула.

— Зачем ты это делаешь?

В ответ — тишина. Но в голове у меня словно что-то щёлкнуло. Я вдруг понял, что она не хочет мне зла. Она просто… голодна. Или ей скучно. Она скучает по пальцам. По прикосновениям. По работе. Она была создана, чтобы молоть, и без этого умирает. А я — её новый хозяин. Я должен дать ей то, что ей нужно.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Что за бред? Это просто вещь. Металл и дерево. Но палец-то исчез. Я его не отрезал сам. Значит, она… живая. Или в ней что-то живёт.

Я решил узнать историю квартиры. Пошёл к соседке, старушке с первого этажа, которая жила здесь всю жизнь. Её звали баба Зина. Постучал, она впустила в свою квартирку, пропахшую валерьянкой и старыми вещами.

— Скажите, а кто жил в моей квартире до меня?

— А тебе зачем? — она прищурилась.

— Да так, интересно. Вещи старые остались, может, родственники объявятся.

— Родственники, — она хмыкнула. — Нет у них родственников. Последний, кто там жил, — мясник один. Ещё с советских времён. Работал на рынке, мясо рубил. А дома у него своя мясорубка была, он ей гордился. Говорил, что она сама режет, только успевай подкладывать. А потом он пропал. Просто исчез. Квартира стояла опечатанная, пока не нашли каких-то дальних наследников.

— А мясорубка? — спросил я, чувствуя, как холодеют руки.

— Какая мясорубка? — она уставилась на меня. — Не было там никакой мясорубки. Когда квартиру вскрыли, только мебель старая была. Ни ножей, ни посуды. Всё вывезли, наверное.

Я поблагодарил и ушёл. Значит, мясорубка появилась не просто так. Она вернулась. Или никогда не уходила.

Дома я снова сел перед ней. Положил руки на стол. Мясорубка стояла напротив, и я готов поклясться, что чувствовал её взгляд. Хотя у неё не было глаз.

— Хорошо, — сказал я. — Давай договоримся. Ты берёшь понемногу. Не сразу. Я даю тебе то, что тебе нужно, а ты не трогаешь меня, пока я сплю.

В ответ ручка мясорубки медленно повернулась на пол-оборота. Как кивок.

Я не знаю, зачем я это делаю. Может, сошёл с ума. Может, она меня загипнотизировала. Но каждую пятницу я сажусь за кухонный стол, кладу руку на мясорубку и закрываю глаза. Чувствую, как холодный металл касается пальцев, как нож внутри начинает вращаться. Боли нет — она умеет делать так, чтобы не было больно. Просто лёгкое онемение, а потом — пустота.

На прошлой неделе она взяла безымянный палец на правой руке. Теперь у меня осталось шесть пальцев. Я ношу перчатки, даже дома. На работе сказал, что был несчастный случай на даче.

Иногда я смотрю на свои руки и думаю — сколько ещё она возьмёт? Что будет, когда пальцы кончатся? Перейдёт на ладони? На ступни? Или оставит меня в покое, насытившись?

Я не знаю ответа. Но знаю одно: я больше не могу сопротивляться. Она зовёт меня. Её зов звучит в голове, как тихое жужжание. «Дай ещё. Ещё немного. Я скучала».

И я даю. Потому что в глубине души я понимаю — это не я ей нужен. Это она нужна мне. Она — единственное, что осталось в моей пустой, серой жизни. Работа, дом, сон, снова работа. А по пятницам — ритуал. Мы вдвоём. Я и она.

Вчера я купил на рынке кусок свежей говядины. Положил в неё, прокрутил. Она работала плавно, с наслаждением. Фарш вышел нежным, воздушным. Я пожарил котлеты и съел. Вкусно.

Сегодня пятница. Я сижу за столом, смотрю на мясорубку. Она ждёт. Я снимаю перчатку с левой руки, кладу на холодный чугун. Осталось пять пальцев. Этого хватит ещё на пять недель.

А потом посмотрим.

Может, она возьмёт не всё. Может, оставит мне два-три, чтобы я мог держать вилку и писать. А может, ей понадобится больше.

Я не боюсь. Уже нет. Потому что я понял главное — мясорубка не враг. Она просто делает то, для чего создана. Мелет. А я — её материал. Её пища. Её хозяин.

И когда пальцы кончатся, я придумаю что-нибудь ещё. Потому что она скучает. А я не могу оставить её одну.

Ведь мы теперь вместе. Навсегда.