Глава 12. Точка невозврата
Пустой квартира была три дня, когда Джисон наконец вышел из оцепенения. Не то чтобы он не мог функционировать — мог, на автомате, — но всё это время он существовал в режиме ожидания, как компьютер, который не выключили, но и не пользовались. Ел, когда вспоминал. Спал, когда проваливался. Принимал душ, когда собственный запах становился невыносимым.
На четвёртый день он позвонил Чану. Настоящий звонок, голосом, не переписка.
— Можно я приду в студию? — спросил он, и голос дрогнул. — Просто посидеть. Я не буду мешать.
— Приходи, — ответил Чан без паузы. — Я здесь до вечера.
Звукозаписывающая студия на цокольном этаже музыкального корпуса встретила его знакомым запахом — пыль, электричество, старый кофе. Ничего не изменилось: те же панели на стенах, те же винилы, тот же обогреватель, который теперь, в конце марта, уже не включали. Чан сидел за пультом в своей бессменной толстовке и что-то сводил — на мониторе прыгали звуковые волны, а в наушниках, лежавших на столе, тихо позвякивал хай-хэт.
Джисон сел на стул у стены, просто смотрел. Чан не задавал вопросов, не лез в душу — он вообще умел молчать так, что это молчание не давило. Через полчаса он обернулся и сказал:
— Есть идея. Давно хотел попробовать. Может, поможешь?
— Я не... я давно ничего не писал.
— Да я не про твоё. Про моё. Мне нужен свежий слух.
И Джисон согласился. Сначала просто сидел рядом, кивал в такт, потом неуверенно предложил подвинуть бас на полтона ниже. Чан попробовал — получилось лучше. Потом Джисон заметил, что переход между припевом и куплетом провисает, и они вместе набросали новую связку. Через час он уже сидел за пультом, двигал бегунки на эквалайзере и чувствовал, как что-то внутри — давно забытое, похороненное — начинает шевелиться.
— Ну вот, — сказал Чан, когда они закончили черновой вариант. — А говорил «ничего не пишу».
— Это не моё...
— Это твоё, — перебил Чан. — Твой слух, твои идеи, твои руки. Всё при тебе. Просто ты забыл.
Джисон смотрел на пульт и чувствовал, как глаза наполняются влагой. Он не плакал — только часто моргал. За окном студии не было — цокольный этаж, — но он вдруг остро представил себе небо, голубое и высокое, с редкими перьями облаков. Март. Весна. Мир продолжается.
— Спасибо, — сказал он.
— Пока не за что, — Чан улыбнулся. — Приходи завтра. У меня ещё полно работы.
Джисон приходил каждый день. Утром — раздача листовок у метро, четыре часа на ветру, потом — студия, до вечера. Он не говорил Минхо об этом. Минхо звонил каждый вечер, спрашивал, как дела, и Джисон отвечал: «Нормально, работаю, скучаю». Последнее было почти правдой — он скучал, но не по Минхо. Он скучал по тому чувству, которое испытывал сейчас в студии, — чувству, что он живой.
За три дня до возвращения Минхо всё рухнуло.
Это был вторник, тёплый и солнечный — первый по-настоящему весенний день. Джисон возвращался из студии поздно, уже затемно, и в подъезде столкнулся с соседкой с третьего этажа — пожилой женщиной в цветастом платке, которая всегда с ним здоровалась.
— Ой, а ты разве не уехал? — спросила она, придерживая дверь.
— Нет, — Джисон улыбнулся. — Я здесь. А что?
— Странно, — соседка нахмурилась. — Твой молодой человек вчера был с каким-то парнем. Высокий, симпатичный. Я думала, это ты.
Улыбка сползла с лица. Джисон стоял на лестничной клетке, и лампочка над головой мерцала, как в дрянном фильме ужасов.
— Вы, наверное, ошиблись, — сказал он.
— Может, и ошиблась, — легко согласилась соседка. — Темно было.
Она пошла вверх по лестнице, а Джисон остался стоять. Минхо вчера был с кем-то. Высокий, симпатичный парень. Минхо, который якобы уехал в Пусан вчера утром.
Нет. Этого не могло быть. Соседка ошиблась. У неё плохое зрение — она всегда щурится, даже в очках. И Минхо не стал бы...
Но телефон уже был в руке. Джисон открыл историю звонков. Вчера вечером Минхо звонил ему в девять — они говорили минут десять, ни о чём особенном. Минхо сказал, что устал, что репетиция была долгой, что ложится спать. Откуда он звонил? Джисон никогда не проверял.
Второй аккаунт. Чан.
«Ты не знаешь, можно как-то проверить, где находится человек по телефону?»
«Есть приложения. А что?»
«Кажется, Минхо не в Пусане».
Пауза. Три точки.
«Ты уверен?»
«Нет. Но соседка сказала, что видела его здесь вчера. С кем-то».
Чан долго не отвечал. Потом прислал ссылку на приложение.
«Вот. Но, Джисон... будь осторожен».
Джисон установил приложение, хотя руки дрожали так, что он дважды ошибался в пароле. Оно было простым: достаточно ввести номер, и если абонент включил геолокацию, система показывала его последнее местоположение.
Минхо не отключал геолокацию — она была нужна ему для карт. Джисон ввёл его номер и нажал «поиск».
Результат пришёл мгновенно. Последнее зафиксированное местоположение — Сеул. Район Хондэ. Вчера, двадцать один сорок семь. Время, когда Минхо сказал ему по телефону: «Я в отеле, ложусь спать».
Джисон смотрел на экран и не чувствовал ничего. Совсем. Только где-то в груди разливался холод — спокойный, почти умиротворяющий. Так замерзают насмерть: сначала холодно, потом тепло, потом всё равно.
Он не стал звонить Минхо. Не стал писать. Он просто лёг в постель — их общую постель — и уставился в потолок. За окном шумели машины, ветер раскачивал ветви гинкго, и тени от них метались по стене, как дикие звери в клетке.
Он думал о том, сколько раз Минхо говорил: «Я просто волнуюсь. Я просто забочусь. Я просто люблю». И каждый раз после этих слов Джисон чувствовал себя виноватым. Виноватым за то, что хотел чего-то своего. За то, что смел иметь амбиции. За то, что дружил с Чаном. За то, что существовал недостаточно правильно.
А теперь, получается, всё это было... чем? Прикрытием? Контроль — не забота. Ревность — не любовь. Ложь — не отношения.
Он повернулся на бок и закрыл глаза. Спать не хотелось. Хотелось исчезнуть — но не так, как раньше, не в депрессивную пустоту, а по-другому. Хотелось перестать быть тем Джисоном, который терпит. Который верит. Который ждёт.
Когда на следующее утро зазвонил телефон — Минхо, как всегда, утренний звонок, — Джисон ответил.
— Привет. Как ты?
— Нормально, — голос ровный, почти скучающий. — А ты как? Как Пусан?
— Хорошо. Вчера была тяжёлая репетиция, я вырубился сразу после звонка.
— Понимаю, — сказал Джисон, разглядывая потолок. — Береги себя.
— Ты какой-то странный.
— Просто не выспался.
— Ладно, — Минхо, кажется, не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Завтра я возвращаюсь. Встретишь?
— Конечно.
Он повесил трубку и ещё долго лежал, сжимая телефон в руке. Экран показывал геолокацию Минхо за вчерашний вечер. Хондэ. Не Пусан. Не отель. Не репетиция.
Джисон встал, умылся, оделся. Посмотрел на себя в зеркало — и впервые за долгое время увидел не тень. Увидел человека, который зол. Зол не истерически, не со слезами и криком. Зол холодно, спокойно, смертельно.
Он не знал, что будет делать, когда Минхо вернётся. Но он знал точно: что-то сломалось окончательно. Та трещина, что пробежала по фарфоровой чашке в сентябре, добралась до края. Чашка ещё стояла, но внутри уже было пусто.
Минхо вернулся вечером в пятницу. Вошёл в квартиру с букетом — жёлтые тюльпаны, весенние, яркие, — и обнял Джисона с порога.
— Скучал, — сказал он, зарываясь носом в его волосы.
— Я тоже, — ответил Джисон, и это была ложь.
Они сидели на кухне, пили чай. Минхо рассказывал про конкурс — подробно, красочно, с именами и деталями. Джисон кивал, задавал правильные вопросы, даже смеялся в нужных местах. Он чувствовал себя актёром, который играет роль человека по имени Хан Джисон, состоящего в отношениях с Ли Минхо. Роль была знакомая, почти комфортная.
— У тебя всё в порядке? — спросил Минхо вдруг.
— Да. А что?
— Ты какой-то... отстранённый.
Джисон сделал глоток чая. Помолчал. Потом сказал:
— Как прошёл твой вечер во вторник?
Минхо замер с кружкой у губ. Всего на секунду — но Джисон заметил.
— Во вторник? Я же говорил — репетиция допоздна, потом отель.
— В Пусане.
— Конечно, в Пусане. Где же ещё?
Джисон кивнул и улыбнулся.
— Просто спросил.
Ночью он не спал. Лежал и слушал дыхание Минхо — ровное, глубокое, беззаботное. Думал о том, что человек, который так спит, не боится. Не сомневается. Не мучается. Вся мука досталась Джисону, и он нёс её один, как чемодан без ручки — и бросить нельзя, и тащить невыносимо.
Он достал телефон, открыл второй аккаунт. Написал Чану: «Ты был прав во всём».
Чан не спал — как всегда, как по волшебству.
«И что будешь делать?»
Джисон долго смотрел на экран. За окном светлело — мартовский рассвет крался по небу, размывая черноту серым, потом розовым, потом голубым.
«Я пока не знаю. Но я больше не хочу быть тенью».
Ответ пришёл сразу, и в нём не было ни жалости, ни нравоучений — только то, что Джисону нужно было услышать.
«Ты никогда ею не был. Ты просто забыл, кто ты. Вспоминай».
Джисон убрал телефон под подушку и закрыл глаза. Утром он проснётся и сделает вид, что всё в порядке. Но внутри уже запустился механизм — тихий, неумолимый, как часовой завод. Точка невозврата была пройдена.