Глава 13. Вскрытие
Первого апреля, в День дурака, Сеул накрыло проливным дождём. Небо, с утра затянутое серыми тучами, к полудню разверзлось, и вода обрушилась на город сплошной стеной. Водосточные трубы захлёбывались, на асфальте вспухали пузырящиеся лужи, а прохожие, застигнутые врасплох, жались под козырьками подъездов. Природа будто решила разыграть город — не смешно, а жутко, словно напоминая, что апрель, при всём своём обещании тепла, остаётся месяцем переменчивым и жестоким.
Джисон возвращался домой под дождём. Зонт он забыл ещё утром, выходя на раздачу листовок, и теперь промок до нитки. Вода стекала с волос по лицу, капала с подбородка, холодными ручейками затекала за шиворот. Но он почти не замечал этого. В голове крутились слова, которые он планировал сказать. Он прокручивал их весь день — и четыре часа у метро, и в студии, куда зашёл попрощаться с Чаном перед разговором. Чан тогда посмотрел на него внимательно и сказал только: «Если что — звони в любое время». Джисон кивнул и вышел под дождь.
Минхо был дома. Сидел на диване с ноутбуком, и по его лицу Джисон сразу понял: он уже знает. Или догадывается. Или что-то почувствовал — всегда чувствовал, когда Джисон выходил из-под контроля.
— Ты опять промок, — сказал Минхо, не поднимая глаз от экрана. — Когда ты уже научишься брать зонт?
— Нам надо поговорить, — сказал Джисон, и голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало.
Минхо поднял голову. Что-то в лице Джисона заставило его замереть — может быть, отсутствие привычной виноватой улыбки, а может, холодный блеск в глазах.
— Серьёзно? — он отложил ноутбук. — Ну давай поговорим.
Джисон не сел. Он остался стоять посреди гостиной, мокрый, с каплями дождя на лице, и смотрел на Минхо сверху вниз. Впервые за долгое время — сверху вниз.
— Ты был в Пусане на прошлой неделе? — спросил он.
Минхо моргнул. Всего на секунду — но Джисон увидел, как дрогнули его ресницы.
— Конечно. Я же говорил. Конкурс.
— Ты звонил мне во вторник вечером и сказал, что ложишься спать в отеле. В Пусане.
— Да. И что?
Джисон достал телефон. Открыл приложение геолокации — экран, который он просматривал уже сотню раз, пока ждал возвращения Минхо.
— Твой телефон в это время находился в Хондэ. Сеул. Не Пусан.
Тишина. Дождь за окном усилился, забарабанил по стеклу, застучал по жестяному отливу, и этот звук заполнил комнату.
— Ты следил за мной? — голос Минхо изменился: стал ниже, опаснее.
— Соседка сказала, что видела тебя здесь с каким-то парнем. Я проверил.
— Ты мне не доверяешь? — Минхо поднялся с дивана. — Ты установил приложение, чтобы шпионить за мной?
— Не переводи стрелки, — сказал Джисон, и сам удивился, как твёрдо это прозвучало. — Ты соврал. Ты был здесь, с кем-то, пока я думал, что ты на конкурсе. Кто он?
Минхо долго смотрел на него. Потом усмехнулся — криво, невесело.
— Ты хочешь знать, кто он? Хорошо. Его зовут Хёнджин. Он танцор. Он талантливый, амбициозный и, в отличие от тебя, не лежит на диване сутками, изображая депрессию.
Слова ударили, как пощёчина. Джисон ожидал отрицания, оправданий, чего угодно — но не этого.
— Ты изменял мне, — сказал он тихо.
— Я не знаю, изменял ли, — Минхо пожал плечами. — Мы просто общались. Проводили время. Это что-то меняет?
— Это меняет всё! — Джисон сорвался на крик, и собственный голос показался ему чужим. — Ты контролировал каждый мой шаг, ты заставил меня удалить друзей, ты убедил меня отказаться от стажировки, и всё это время...
— Я убедил тебя? — Минхо шагнул ближе. — Я не убеждал. Ты сам соглашался. Ты всегда соглашался, Джисон. Потому что тебе удобно быть жертвой. Удобно ничего не делать и винить в этом меня.
Джисон отступил. Сердце колотилось так, что, казалось, проломит рёбра. В висках стучало, и перед глазами плыли чёрные точки.
— Я отказался от стажировки ради нас.
— Ты отказался, потому что испугался, — отрезал Минхо. — А я — удобное оправдание. «Минхо не пустил, Минхо запретил, Минхо виноват». Ты даже не пытался бороться. Ты просто сдался и переложил ответственность на меня.
— Ты сказал, что стажировка разрушит нас!
— А ты и рад был поверить! — Минхо развёл руками. — Потому что так проще. Проще сидеть дома, страдать и обвинять меня. А я, между прочим, тащил нас обоих. Я работал, я платил, я терпел твоё нытьё...
— Я не ныл! — Джисон чувствовал, как слёзы жгут глаза, но не давал им пролиться. — Я пытался. Я искал работу. Я...
— Ты раздавал листовки за копейки, — Минхо скривился. — Великое достижение. Гордись.
Джисон замолчал. Дождь за окном стихал, и в наступившей тишине было слышно только их дыхание — тяжёлое, сбитое.
— Почему ты просто не бросил меня? — спросил он наконец. — Если я такой ужасный, почему не ушёл?
Минхо отвёл взгляд. И в этом движении — в этом коротком, ускользающем взгляде — Джисон вдруг увидел правду. Не ту, которую Минхо выстраивал месяцами, а настоящую, неприглядную.
— Тебе было удобно, — медленно, как будто пробуя слова на вкус, произнёс Джисон. — Удобно иметь кого-то, кто всегда виноват. Кто всегда хуже. На чьём фоне ты выглядишь идеальным.
— Это не...
— Ты не любил меня, — перебил Джисон. — Ты любил контроль. Ты любил власть. А я... я был просто удобным. Удобной жертвой.
Минхо молчал. Его лицо, обычно такое уверенное, сейчас выглядело растерянным — будто актёр забыл текст посреди монолога. За окном снова забарабанил дождь, короткий апрельский ливень, и капли застучали по стеклу, как дробь.
— Я любил тебя, — сказал Минхо наконец. — Просто... всё изменилось.
— Нет, — Джисон покачал головой. — Ничего не изменилось. Просто я наконец увидел.
Он повернулся и пошёл в спальню. Минхо не последовал за ним — остался в гостиной, и Джисон слышал, как скрипнул диван под его весом.
В спальне он открыл шкаф и начал собирать вещи. Руки дрожали, и футболки выскальзывали из пальцев. Он сгребал их в рюкзак, не глядя, вместе с носками, зарядкой, старой гитарной педалью. Вещи, которые накопились за полтора года. Полтора года жизни, которая оказалась ложью.
Он вышел в гостиную с рюкзаком за плечами. Минхо стоял у окна, и в сером свете дождливого вечера его силуэт казался почти призрачным.
— Ты уходишь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да.
— Куда?
— Не знаю, — честно ответил Джисон. — К Чану, наверное. А потом... куда-нибудь.
Минхо повернулся. Его глаза были сухими, но в них стояло что-то, чего Джисон раньше не видел. Страх. Настоящий, животный страх.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он.
— Как? — Джисон грустно усмехнулся. — Чтобы я узнал?
— Чтобы ты ушёл.
Джисон покачал головой. Ему вдруг стало спокойно — по-настоящему спокойно, как не было уже много месяцев. Страх, который он испытывал каждый день, каждую минуту в этой квартире, исчез. Осталась только пустота — но это была хорошая пустота. Чистая.
— Прощай, Минхо.
Он открыл дверь и вышел на лестничную клетку. Лампочка, как всегда, мерцала. Стены пахли сыростью и старым линолеумом. Джисон спустился на первый этаж, толкнул тяжёлую подъездную дверь и вышел под дождь.
На улице пахло озоном и мокрой землёй. Дождь почти прекратился, только редкие капли ещё срывались с неба, и в просветах туч проглядывало закатное солнце — оранжевое, огромное, заливающее мокрый город золотом. Пар поднимался от асфальта, и весь мир казался новым, свежевымытым.
Джисон стоял на пороге дома, который больше не был его домом, и смотрел на небо. Он не знал, что будет дальше. Не знал, где будет ночевать, на что жить, как строить жизнь с нуля. Но страх перед неизвестностью был ничем по сравнению с тем страхом, который он испытывал каждый день в этих стенах.
Он достал телефон. Нажал на контакт, который не удалил, как бы Минхо ни требовал.
— Чан? Я ушёл. Можно я приеду?
— Конечно, — голос Чана был спокойным и твёрдым. — Приезжай. Я жду.
Джисон сунул телефон в карман и зашагал к автобусной остановке. Мокрый асфальт отражал закат, и лужи под ногами горели золотом.