Глава 11. Удушье
Март пришёл в Сеул с обманчивой нежностью. Днём солнце пригревало почти по-весеннему, воздух пах талой водой и мокрой землёй, а на газонах, там, где снег сошёл окончательно, пробивалась первая робкая зелень. Студенты начали снимать пуховики, щеголяя в лёгких куртках, хотя по вечерам ветер всё ещё пробирал до костей. Март в Корее — месяц обманщик: утром весна, вечером зима.
Джисон почти не выходил из дома. Не потому что не хотел — хотел, ещё как хотел, — а потому что каждый выход превращался в допрос: куда, зачем, с кем, на сколько. Легче было остаться в четырёх стенах, где вопросы уже заданы, ответы выучены, а неожиданности сведены к минимуму.
В тот вторник Минхо вернулся домой в приподнятом настроении. С порога бросил сумку на пол, прошёл на кухню, где Джисон вяло помешивал суп в кастрюле, и обнял его со спины — крепко, почти до хруста.
— Угадай, что? — прошептал он в ухо.
— Что? — Джисон обернулся.
— Я прошёл. Первое место в отборочном туре. Теперь — финал в Пусане.
Джисон моргнул, переваривая информацию. Конкурс. Тот самый, к которому Минхо готовился с января. Финал в Пусане — это значило, что Минхо уедет на неделю, а может, и больше.
— Поздравляю, — сказал он и сам услышал, как плоско прозвучал голос. Попытался добавить тепла: — Это правда круто. Ты заслужил.
— Спасибо, — Минхо чмокнул его в щёку и отстранился. — Теперь надо готовиться. Я буду пропадать на репетициях. Ты же справишься тут без меня?
— Конечно, — Джисон отвернулся к плите. — Всегда справляюсь.
Первые две недели марта прошли в обычном режиме. Минхо уходил на репетиции рано утром, возвращался поздно вечером, уставший, но воодушевлённый. Джисон сидел дома: убирал, готовил, смотрел сериалы, которые не запоминал. Он всё ещё не нашёл работу — после того февральского обхода кафе он сходил ещё на два собеседования, но оба раза получил отказ. «Мы вам перезвоним» — фраза, ставшая синонимом «нет».
Деньги почти кончились. Те крохи, что оставались на счету, уходили на проезд и обязательный минимум продуктов. Минхо пока не спрашивал, но Джисон чувствовал: этот разговор близко. Он висел в воздухе, как топор, ожидающий, когда перерубят последнюю нить.
Четырнадцатого марта, в Белый день, Минхо преподнёс ему коробку конфет и маленькую серебряную цепочку с кулоном. Джисон держал подарок в руках и чувствовал себя мошенником: у него самого не было денег даже на открытку. Он собрал остатки наличных и купил Минхо набор носков — хороших, брендовых, но всё равно носков. Минхо сказал «спасибо» и убрал подарок в шкаф, даже не развернув.
— Ты не обиделась? — спросил Джисон.
— Нет, — Минхо пожал плечами. — Я же знаю, что у тебя сейчас трудно.
Это «трудно» прозвучало как «ты бесполезен». Но может, Джисон сам это придумал. С недавних пор он перестал различать, где заканчиваются слова Минхо и начинаются его собственные мысли.
Всё изменилось вечером двадцатого марта. День был пасмурным, срывался дождь, и по крыше барабанило так, что приходилось повышать голос, чтобы быть услышанным. Джисон сидел на диване, листая ленту в телефоне — он подписался на несколько музыкальных пабликов и теперь читал новости индустрии, пытаясь удержать хоть какую-то связь с миром, который покинул.
Минхо вошёл в гостиную с ноутбуком в руках. Сел напротив, поставил компьютер на журнальный столик.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
Джисон отложил телефон. Сердце пропустило удар — он уже знал этот тон. Так Минхо говорил перед тем, как сообщить что-то, что изменит всё.
— О чём?
— О деньгах, — Минхо развернул ноутбук, показывая таблицу. — Я тут посчитал наши расходы за последние три месяца. И знаешь что? Ты тратишь больше, чем вносишь.
Джисон молчал, глядя на цифры. Они были точными, выверенными, с датами и суммами. Минхо провёл целое расследование.
— Я знаю, — сказал он. — Я ищу работу.
— Уже два месяца ищешь, — Минхо захлопнул ноутбук. — И ничего.
— Рынок тяжёлый. Ты же знаешь.
— Рынок тяжёлый для всех, — отрезал Минхо. — Но другие как-то справляются. А ты сидишь дома и ждёшь, что всё само решится.
— Это не так...
— А как? — Минхо подался вперёд, и в его глазах зажёгся тот самый огонь, которого Джисон боялся больше всего. — Ты мне скажи, как. Ты спишь до десяти. Ты не выходишь из дома. Ты забросил музыку — ту самую музыку, ради которой мы, помнится, пожертвовали моим спокойствием и твоей стажировкой. Что ты делаешь целыми днями?
Джисон открыл рот, но слова застряли в горле. Что он делал? Он выживал. Просто выживал — день за днём, час за часом. Но сказать это вслух было стыдно.
— Я устал, — выдавил он.
— Ты устал, — Минхо горько усмехнулся. — Ты устал. А я, значит, железный. Я могу пахать на двух работах, готовиться к конкурсу, оплачивать квартиру и ещё терпеть твою депрессию.
— Это не депрессия...
— А что?! — Минхо почти кричал. Дождь за окном усилился, и стук капель превратился в сплошной гул. — Ты думаешь, я не вижу? Ты лежишь сутками, ты не ешь нормально, ты не моешься, пока я не скажу. Ты превратился в растение. И я не знаю, что с тобой делать.
Джисон смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, бледные и худые, с обкусанными ногтями. Когда он в последний раз стриг ногти? Он не помнил.
— Может, тебе вообще не стоит быть в отношениях, — сказал Минхо тише, но от этого не менее убийственно. — Может, тебе нужно... полечиться. Или просто повзрослеть.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — голос Джисона был чужим, сиплым.
— Я хочу, чтобы ты стал прежним! — Минхо вскочил и прошёлся по комнате. — Тем Джисоном, в которого я влюбился. Который писал музыку, смеялся, строил планы. А не этим... — он осёкся, но Джисон услышал несказанное. «Этим ничтожеством».
Дождь барабанил по подоконнику. В комнате стало темно — солнце село за тучи, а свет они так и не включили. Минхо стоял у окна чёрным силуэтом на фоне серого неба.
— Я не знаю, как стать прежним, — сказал Джисон. — Я не помню, каким был.
Минхо повернулся. Его лицо было в тени, но голос прозвучал неожиданно мягко:
— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. И я хочу быть счастливым. А сейчас... сейчас мы оба несчастны.
— Это я делаю тебя несчастным?
— Иногда, — сказал Минхо. — Да.
Джисон закрыл глаза. Слова падали на него, как камни, и каждый оставлял синяк. Он не плакал — наверное, кончились слёзы. Он просто сидел и чувствовал, как последние опоры, на которых держалась его самооценка, рушатся одна за другой.
— Я попробую ещё раз, — сказал он наконец. — Найти работу. Я попробую.
— Попробуй, — Минхо кивнул. — Потому что я правда не знаю, сколько ещё смогу.
Он вышел из комнаты, оставив Джисона одного в темноте. Дождь за окном стихал, переходя в морось, и в наступившей тишине было слышно, как капли срываются с карниза и разбиваются о жестяной подоконник.
Джисон сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. Ему казалось, что его только что разобрали на детали, рассмотрели каждую, и все они оказались бракованными. «Растение». «Ничтожество». «Я не знаю, сколько ещё смогу».
Он полез в карман за телефоном. Открыл второй аккаунт — тот самый, спрятанный от Минхо, с единственным контактом.
«Ты был прав», — написал он Чану. — «Кажется, я правда в беде».
Ответ пришёл через минуту. Чан, как всегда, не спал.
«Что случилось?»
Джисон набрал: «Минхо сказал, что я делаю его несчастным. Что я растение. Что он не знает, сколько ещё выдержит».
Три точки мигали, пока Чан печатал.
«То, что он говорит, — это не любовь. Ты в курсе?»
«Я не знаю, что такое любовь», — написал Джисон и убрал телефон под подушку.
Ночью Минхо пришёл в спальню и лёг рядом. Некоторое время лежал молча, а потом обнял Джисона — осторожно, почти робко.
— Прости, — прошептал он. — Я наговорил лишнего. Просто нервы.
— Ничего, — ответил Джисон.
— Я люблю тебя. Ты же знаешь?
— Знаю.
Он действительно знал. Или думал, что знает. Или боялся, что не знает. В голове всё перепуталось, и единственное, что он чувствовал ясно, — это усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость, от которой не спасал ни сон, ни отдых, ни объятия.
За окном ветер раскачивал мокрые ветви гинкго. Почки на них набухли уже отчётливо — зелёные, тугие, готовые вот-вот раскрыться. Природа просыпалась, а Джисон продолжал спать наяву, и не было никого, кто мог бы его разбудить.
Кроме него самого. Но он пока об этом не знал.
---
Следующие дни прошли как в тумане. Джисон заставлял себя вставать по будильнику, выходить из дома, ходить по собеседованиям. Он получил временную подработку — раздавать листовки у станции метро. Четыре часа на холоде, три тысячи вон в час, красные от ветра руки. Но это были деньги. Настоящие, заработанные. Он приносил их домой и складывал в конверт, который вечером отдавал Минхо.
— Видишь? — говорил он. — Я стараюсь.
— Вижу, — отвечал Минхо, пересчитывая купюры. — Молодец.
«Молодец» звучало как похвала собаке, которая наконец принесла палку. Но Джисон принимал и это. У него не осталось гордости — только желание заслужить одобрение.
В конце марта Минхо уехал в Пусан. Прощание вышло скомканным: такси ждало у подъезда, Минхо торопился, поцеловал Джисона в щёку и сказал: «Не скучай. И не сиди всё время дома». Джисон пообещал. Закрыл дверь и остался в квартире один.
Тишина была оглушительной.
Впервые за несколько месяцев он мог дышать. Просто дышать — не оглядываясь, не проверяя, не ожидая окрика. Он прошёлся по квартире, касаясь вещей: книг на полке, штор на окнах, своей пыльной гитары в углу. Всё было на своих местах и в то же время — чужое. Будто он жил здесь не по праву, а по временному разрешению.
Он достал телефон. Открыл второй аккаунт.
«Минхо уехал на неделю. Я один».
Чан ответил через несколько минут: «Как ты?»
Джисон подумал. Как он? Он не знал. Он отвык отвечать на этот вопрос честно.
«Странно, — написал он. — Тихо. И мне не страшно. Это, наверное, плохо?»
«Это нормально. Ты устал. Тебе нужен отдых».
«Я устал не от дел. Я устал от него».
Джисон допечатал это сообщение и замер. Палец завис над кнопкой «отправить». То, что он написал, было правдой — самой честной правдой за долгое время. Но признать её означало переступить черту, за которой начиналось неизвестное. Он стёр сообщение и написал другое: «Спасибо, что ты есть». Отправил. Выключил телефон.
За окном сгущались мартовские сумерки. Ветви гинкго покачивались под ветром, и на них, подсвеченные уличным фонарём, серебрились первые крошечные листочки. Весна наступала — медленно, нерешительно, но неотвратимо.