Границы тени "минсоны обьюз"

Октябрь пришёл в Сеул вместе с затяжными дождями. Небо над городом висело низкое, серое, будто кто-то натянул мокрое одеяло поверх небоскрёбов и колоколен. Проспекты блестели от воды, а в переулках возле университета скапливались лужи, в которых отражались вывески круглосуточных магазинов и редкие фигуры прохожих.

Прошло три недели с того ужина. Джисон почти забыл о резких словах Минхо — почти, потому что иногда, просыпаясь среди ночи, он всё ещё слышал их отголоском где-то на границе сознания. Но дни были слишком заполнены, чтобы копаться в этом.

Осенний семестр набирал обороты. В звукозаписывающей студии музыкального корпуса Джисон проводил больше времени, чем в собственной постели. Студия располагалась в полуподвальном помещении старого крыла — маленькая комната без окон, обитая звукопоглощающими панелями, с микшерным пультом, видавшим ещё начало двухтысячных, и коллекцией винила на стене, оставшейся от предыдущих поколений студентов. Здесь всегда пахло пылью и электричеством. Здесь Джисон чувствовал себя на своём месте.

В тот вторник, седьмого октября, он сидел в студии с самого утра. Часы на мониторе показывали начало пятого, когда он наконец отодвинулся от пульта и потянулся, разминая затёкшую шею. Трек почти готов. Почти — самое ненавистное слово.

Джисон надел наушники и нажал воспроизведение. Бит, который он выстраивал последние две недели, заполнил пространство — тяжёлый, пульсирующий, с наложенным вокалом, записанным ещё летом. Он закрыл глаза, пытаясь услышать трек так, как услышал бы его посторонний. Неплохо. Может быть, даже хорошо.

Дверь студии приоткрылась, впуская полоску света из коридора. На пороге стоял Минхо — в промокшей ветровке, с каплями дождя на волосах. За его спиной угадывались бетонные ступени лестницы, ведущей наверх, к главному холлу.

— Ты обещал быть дома в три, — сказал он вместо приветствия.

Джисон стянул наушники, крутанулся на стуле.

— Прости, я увлёкся. Уже иду, дай только сохраниться.

Минхо вошёл внутрь, прикрыв дверь. В маленькой студии сразу стало тесно. Он не сел, а встал за спиной Джисона, глядя на монитор поверх его плеча.

— Это тот самый трек? Для конкурса?

— Да, — Джисон нервно улыбнулся. — Почти закончил. Хочешь послушать?

— Хочу.

Джисон протянул ему вторые наушники. Минхо надел их, и они вместе погрузились в звук. Полторы минуты, показавшиеся Джисону вечностью. Он следил за лицом Минхо в отражении монитора — за тем, как двигаются его брови, как сжимаются губы. Ничего нельзя было прочесть.

Когда трек закончился, Минхо снял наушники и положил их на пульт.

— Ну? — Джисон развернулся к нему.

— Это... неплохо. Правда, неплохо, — Минхо помедлил. — Но вокал сыроват. И переход после первого припева хромает. Ты сам не слышишь?

Джисон моргнул. Он слышал этот переход, он бился над ним три дня, но решил оставить как есть.

— Я думал, это добавляет... сырости? Как бы живое звучание.

— Живое и сырое — разные вещи, — Минхо говорил спокойно, почти лениво, разглядывая корешки винила на стене. — Ладно, тебе виднее. В конце концов, это твой конкурс. Но я бы на твоём месте переделал.

Он сказал это так буднично, что Джисон не сразу понял, почему внутри что-то сжалось. Вроде бы ничего обидного. Обычный совет. Минхо разбирался в музыке — может, не на профессиональном уровне, но достаточно, чтобы судить.

— Ты прав, наверное, — сказал Джисон, разворачиваясь обратно к монитору. — Я ещё поработаю.

— Только не засиживайся допоздна, — Минхо наклонился и поцеловал его в макушку. — Я домой. Закажу что-нибудь на ужин. Ты как, будешь есть или опять в студии заночуешь?

— Буду. Через час выйду.

Минхо кивнул и вышел. Его шаги затихли на лестнице, хлопнула тяжёлая дверь наверху. Джисон остался один в тишине подвала, нарушаемой только гулом вентиляции.

Он перемотал трек к тому самому переходу. Прослушал раз, другой, третий. Минхо был прав — переход звучал не так, как надо. Но почему-то от этого «я бы на твоём месте» остался горьковатый осадок, словно ему не совет дали, а вынесли приговор.

Дождь усилился к вечеру. Вода барабанила по карнизам, стекала по водосточным трубам, заливала тротуары. Джисон добежал до дома, прикрываясь сумкой, но всё равно промок насквозь. В парадной пахло сыростью и старым линолеумом.

Квартира встретила его теплом и запахом жареного мяса. Минхо и правда заказал еду — на столе стояли контейнеры из ресторанчика за углом, того самого, где они обычно заказывали свинину с кимчи по средам.

— Ты как раз вовремя, — Минхо выглянул из кухни с парой тарелок. — Переодевайся и садись.

За ужином говорили о пустяках: о предстоящем выступлении Минхо на университетском фестивале, о странном профессоре, который ставил дедлайны на воскресное утро, о том, что нужно заплатить за интернет. Дождь за окном то стихал, то принимался с новой силой. Джисон ковырял палочками рис и думал о треке.

— Послушай, — сказал он наконец. — Насчёт перехода. Ты прав, он звучит странно. Я попробую переписать, но...

— Что «но»?

— Ты сказал это так, будто я вообще ничего не умею.

Минхо замер с поднятыми палочками. Медленно опустил их на край тарелки.

— Я этого не говорил.

— Ты сказал «хорошо, что музыку твою никто не слышит». В прошлый раз. И сейчас...

— Это было три недели назад, — перебил Минхо. В жёлтом свете кухонной лампы его лицо выглядело осунувшимся. — И я извинился. Ты что, до сих пор это таскаешь с собой?

— Нет, я просто...

— Слушай, — Минхо подался вперёд, положив локти на стол. — Если я не могу честно сказать, что думаю о твоей музыке, то о чём нам вообще говорить? Я пытаюсь помочь. Ты сам просил честности.

— Я просил, — Джисон опустил взгляд. — Просто иногда это звучит... не как помощь.

— А как?

— Не знаю. Как будто я недостаточно хорош.

Минхо откинулся на спинку стула. За окном сверкнула молния, на мгновение высветив кухню резким белым светом. Через пару секунд грянул гром — такой сильный, что задрожала посуда в сушилке.

— Может, дело не во мне, — сказал Минхо тихо. — Может, это ты сам в себе сомневаешься, а я просто оказываюсь крайним.

Джисон хотел возразить, но не нашёлся. Минхо поднялся, собрал тарелки и поставил их в раковину. Его движения были резкими, угловатыми — не та плавность, которую Джисон привык видеть в танцевальной студии.

— Я не хотел ссоры, — сказал Джисон, подходя сзади. — Прости.

Минхо замер, держа губку в руке. Вода лилась из крана, заглушая шум дождя.

— Я тоже, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Просто устал. Этот фестиваль выматывает. Ты же знаешь, я не хочу тебя обижать.

— Знаю.

Джисон обнял его со спины, прижался щекой к лопаткам. Через несколько секунд Минхо накрыл его ладонь своей, и они стояли так, пока вода переливалась через край кастрюли.

Ночью Джисон не мог уснуть. Лежал в темноте их спальни, слушал дыхание Минхо и мерный стук капель по подоконнику. Их кровать стояла у окна, выходящего во двор; сейчас, в начале второго ночи, двор был пуст и тих, только ветер раскачивал мокрые ветви всё того же гинкго.

Он вспоминал их разговор, прокручивал каждую фразу. Минхо ведь правда ничего такого не сказал. Обычная критика. Джисон сам просил честности. И в прошлый раз Минхо извинился — разве этого недостаточно?

Он повернулся на бок, разглядывая профиль Минхо в тусклом свете уличного фонаря. Тот спал, чуть приоткрыв рот, расслабленный и беззащитный. Совсем не похожий на человека, который мог бы ранить намеренно.

«Может, дело во мне», — подумал Джисон, и от этой мысли почему-то стало легче. Если проблема в нём — в его неуверенности, в его мнительности — значит, он может это исправить. Он может стать лучше, толстокожее, увереннее. И тогда слова Минхо перестанут задевать.

Он закрыл глаза. Дождь за окном стихал, переходя в морось. Где-то вдалеке проехала одинокая машина, всплеснув водой на обочину. Октябрьская ночь укутывала город, и Джисон, сам того не замечая, проваливался в сон — тревожный, рваный, но всё же сон.

Он не знал, что это только начало. Что самые опасные мысли — те, которые заставляют винить себя.