Part ten. Virus.
Утро после.
Они вернулись домой за полночь. Лия уснула почти сразу — платье, украшения, усталость, Ненси, поцелуй... Столько эмоций,что девушка выключилась, как только голова коснулась подушки. Кристофер не спал. Он сидел в кресле у окна, смотрел на серое предрассветное небо и прокручивал в голове вечер.
Её губы. Её запах. Её пальцы, вцепившиеся в его пиджак.
Он провёл ладонью по лицу. Сжал челюсть. Встал. Прошёлся по комнате. Сел. Опять встал.
«Что со мной не так? — думал он. — Она просто жена. Контракт. Бумага. Я целовал её, чтобы показать этим ебаным папарацци, что она под моей защитой. Всё. Только поэтому».
Он проснулся от вибрации телефона. Шесть утра. Экран был забит уведомлениями — сообщения, звонки, уведомления из соцсетей, новостные ленты.
«Всё семейство в ахуе, братишка. Но вы реально круто смотритесь.»
«Крис, это мясо.»
«Какие вы красивые...», – написал Адам.
Он открыл Instagram. Первый пост — страница светской хроники «LA Confidential», почти два миллиона подписчиков.
Фото. Их поцелуй.
Кристофер наклонился к Лии — его рука лежит на её талии, пальцы чуть ниже, почти на ягодице. Он высокий, широкоплечий, тёмный костюм, идеальный пробор. Она — маленькая, хрупкая в своём бархатном платье, запрокинула голову, а его рука прижимает её к колонне. Вспышки камер выхватили их из темноты зала — золотой свет, тени, страсть.
Подпись: «Блэквуд растаял? Кристофер Блэквуд впервые появился на публике с женой — и устроил шоу. Что думаете?»
Несколько миллионов просмотров за ночь. Десять тысяч комментариев.
Кристофер листал дальше. Ещё фото. Он смотрит на Лию — и улыбается. Улыбается. А здесь — уголки губ приподняты, глаза не пустые, а живые. Рядом Лия смеётся — запрокинув голову, прикрывая рот ладонью, счастливая. Настоящая.
«Кто это? Какая шикарная пара.»
«Он её не заслуживает»
«Сколько заплатили ей за это,интересно.»
«Какой он красивый когда улыбается..»
«Что за лапочка с ним рядом?»
Кристофер закрыл телефон. Кинул на кровать.
Внутри всё кипело. Стыд. Злость. Желание. Непонимание.
«Улыбался. Как ебень. На всю страну. Отец увидит. Мать увидит. Они скажут, что я слабый. Что она — моя ахиллесова пята. И будут правы. Блять».
Мысли. Тот поцелуй.
(Ретроспектива.)
«Я сам не знал, что мной руководило».
Он помнил каждую секунду. Как она прислонилась к колонне — уставшая, растерянная. Как пахло от неё. Как её губы шевельнулись, когда она сказала «я хочу домой».
И что-то щёлкнуло у него в голове. Или в груди. Или ниже.
Он не планировал целовать её. Он вообще никогда ничего не планировал с ней — она была территорией, которую нельзя трогать. Но когда она сказала «ты сегодня заступался за меня», когда посмотрела на него этими своими карими глазами — не с благодарностью даже, а с чем-то большим... он потерял контроль.
«Впервые в жизни я сделал что-то, не просчитав последствия».
Он наклонился. Её глаза расширились — она не ожидала. Он почувствовал её дыхание на своих губах — тёплое, сладкое. И когда их губы встретились, мир перестал существовать.
Ни камер. Ни элиты. Ни отца. Ни братьев. Только она. Её рот под его ртом. Её руки, вцепившиеся в его пиджак. Её маленькое тело, прижатое к мрамору.
Он целовал её голодно — не потому что хотел показать что-то папарацци. А потому что хотел её. Прямо здесь. У колонны. При всех.
Он почувствовал, как его тело отреагировало. Стояк стал болезненным, почти невыносимым. Он прижался бедрами к её животу — специально, чтобы она почувствовала. Чтобы знала, что она с ним делает.
«Я хотел, чтобы она испугалась. Чтобы оттолкнула. Тогда я мог бы сказать себе: "Она не хочет. Остановись". Но она не оттолкнула. Она ответила. Она, сука, ответила».
И это сломало его сильнее, чем любой удар.
Когда он оторвался, он уже знал: назад дороги нет. Что-то внутри него изменилось. Безвозвратно.
Утро. Холодный душ.
Кристофер стоял под ледяными струями, уткнувшись лбом в кафель. Вода текла по спине, по шрамам, по напряжённым мышцам. Он пытался думать о чём угодно, только не о ней.
О порте. О недавних трупах. Об отце. О Сэме, который слишком тихий последние дни. О Ронане.
Не помогало.
«Она спит в моей постели. Рядом со мной. Её волосы разбросаны по подушке. Её губы приоткрыты. Она говорит какой-то сонный бред..»
Он зажмурился. Сжал кулаки так.
«Прекрати. Она — контракт. Она — не твоя. Она не может быть твоей.»
Но тело не слушалось. Стояк не проходил. Он стоял под душем уже двадцать минут — и чем холоднее была вода, тем горячее становилось внутри.
«Сука».
Он вышел из душа. Завернулся в полотенце. Прошёл в спальню — она ещё спала, свернувшись калачиком, её рука свисала с кровати, пальцы касались пола.
Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что мог бы сосчитать ресницы.
«Я не могу. Я не должен. Она не заслуживает такого, как я».
Он отвернулся. Встал. Опять пошел в ванную. Закрыл дверь. Заперся.
И прислонился спиной к холодной плитке.
Он не делал этого уже давно. Обычно ему хватало женщин — тех, которых приводили в дом, тех, которые не спрашивали имени, не смотрели в глаза. Но сейчас... сейчас он не хотел другую. Он хотел её.
Он опустил полотенце. Встал перед зеркалом. Посмотрел на себя — мокрые волосы, красные глаза, сжатая челюсть. Тени под глазами — как синяки. Он выглядел как зверь в клетке. Каким и был.
Он закрыл глаза. Увидел её. Как она стояла у колонны — маленькая, хрупкая, в бархатном платье, которое облегало её тонкую талию. Как она смотрела на него — без страха. Без пошлости. С чем-то, что он не умел называть.
Его рука легла на член. Твёрдый, горячий, болезненный.
«Ты — не моя, — подумал он, начиная двигать рукой. — Ты не хочешь меня. Ты боишься меня. Ты переживаешь, когда я рядом. Ты не моя».
Но в голове было другое. Её губы под его губами. Её язык, робко коснувшийся его языка. Её пальцы, вцепившиеся в его пиджак так, будто она боялась упасть. Или боялась, что он уйдёт.
Он двигал рукой быстрее. Дыхание сбилось. Лоб упёрся в холодное зеркало.
«Она не моя. Она не моя. Она не...»
Он кончил. Так сильно, что судорога прошла по телу — от пальцев ног до макушки. Он замер, тяжело дыша, сжимая край раковины свободной рукой. Лицо в зеркале было — он не узнал его. Не ледяное. Не спокойное. Разбитое. Живое.
Сперма попала на пол, ковер и на унитаз — белая, тягучая.
Он смотрел на это и чувствовал отвращение. Не к себе. К тому, что она сделала с ним. Даже не зная. Даже не прикасаясь.
— Гадость какая, — сказал он своему отражению. — Она даже не знает, что ты тут делаешь.
Он включил воду. Смыл. Вытер зеркало. Вымыл руки. Тщательно, как перед операцией. И вышел из ванной — чистый, спокойный, с каменным лицом.
Она ещё спала. Он сел в кресло, взял телефон, открыл новости.
И увидел заголовок, который заставил его кровь стынуть в жилах:
«КРОВАВЫЙ БОЙ В ПОДПОЛЬНОМ КЛУБЕ: СЫН ДОНА БЛЭКВУДА СНОВА ЗАСВЕТИЛСЯ?»
Фото. Сэм. Разбитое лицо. Кровь на перчатках. И труп на полу.
— Твою мать, — прошептал Кристофер.
Он не любил подпольные бои. Ненавидел их. Вонь, кровь, крики толпы, ставки на человеческую жизнь. Но Сэм — младший брат, любимчик матери — вляпался в такое, что даже отец не сможет замять. Если Кристофер не вмешается. Если не пойдёт туда сам. И не вытащит его. Или не убьёт — если придётся.
«Я должен идти. Не для него. Для неё. Если Сэма посадят — или убьют — отец озвереет. И первая, кто пострадает, будешь ты. Потому что ты — моя слабость. А он всегда бьёт по слабым местам».
Он оделся. Написал ей в мессенджер. «Уехал по делам. Запрись.»
В машине он включил зажигание и набрал номер брата.
— Сэм. Ты где?
— В клубе «Аламо». — Голос Сэма был пьяным, счастливым. — Крис, ты должен это видеть. Я убил человека. Голыми руками.
— Сиди там. Я еду. И если ты сделал ещё во что-то вляпаешься, получишь уже от меня,а не от отца.
Он бросил телефон на пассажирское сиденье. Выехал на трассу.
В зеркале заднего вида оставался особняк. Её комната. Её сон. Её запах на его губах.
«Я не люблю её, — думал он, вжимая педаль газа в пол. — Я не могу её любить. Не упёрлась мне она. Это просто мой долг».
Кристофер Блэквуд ехал на бойню. И часть его — та, что ещё не превратилась в лёд — надеялась, что оттуда он вернётся прежним. Холодным. Пустым. Без неё в голове.
Но он знал: прежним он уже не будет.