California fragments

Ужин прошёл без происшествий. Братья молчали — Кристофер бросил на них какой-то взгляд, и они притихли. Даже Сэм вёл себя сдержанно, только изредка стрелял в Лию горячими глазами из-под чёлки.

После ужина Кристофер отвёл её в спальню.

— Сегодня я сплю в кабинете, — сказал он. — Дверь запирай изнутри. Если что — кричи. Я услышу.

Она кивнула.

Утром, когда Лия ещё пила кофе в спальне — ей разрешили завтракать наверху, подальше от братьев, — Кристофер вошёл без стука. Это стало их негласным правилом: он не стучал, она не вздрагивала. Уже почти привыкла.

Но сегодня его лицо было другим. Не ледяным — застывшим. Как будто он надел маску поверх маски.

— Одевайся, — сказал он. — Мы едем к моей матери.

Лия отставила чашку.

— К твоей матери?

— Да. Она требует познакомиться с тобой. Лично.

Он произнёс слово «требует», как будто речь шла о военном трибунале.

— Это плохо? — осторожно спросила Лия.

Кристофер посмотрел на неё. На секунду его защита дрогнула — она увидела что-то похожее на усталость. Или страх. Но нет, Кристофер Блэквуд не боялся. Наверное.

— Это моя мать, — сказал он. — Просто... не жди от неё тепла. Его там нет.

Он вышел. Лия слышала, как его шаги затихают в коридоре — тяжёлые, неровные. Не такие, как обычно. Обычно он ходил бесшумно, как хищник. Сейчас он топал, как загнанный зверь.

Она надела тёмно-синее платье — скромное, до колен, с длинным рукавом. Единственное, которое выглядело достаточно прилично. Волосы распустила — так она чувствовала себя защищённее. И ждала.

Мысли Кристофера. По дороге к матери.

Он вёл машину сам — чёрный Mercedes, тонированный, без опознавательных знаков. Лия сидела рядом, сцепив пальцы на коленях. Она не задавала вопросов. Молчала. Это было хорошо. Потому что сейчас он не хотел отвечать ни на что.

Особняк матери находился в Бель-Эйр — в часе езды, если без пробок. Дорога петляла между пальмами и особняками, которые стоили больше, чем Лия когда-либо видела. Кристофер смотрел на дорогу, но видел другое.

Он видел себя — пять лет. Стоит в гостиной, смотрит на свои ботинки. Мать сидит в кресле, как на троне. Она не смотрит на него. Никогда не смотрит.

— Изабель, ребёнок хочет есть, — говорит отец. — Покорми.

— Пусть няня покормит, — отвечает она, не поднимая глаз от журнала. — Мерзкий, надоедливый ребенок. Я не хочу к нему прикасаться.

Мерзкий. Ему пять лет. Он не знает, что значит это слово. Но запоминает навсегда.

В восемь лет он приходит к ней с рисунком — нарисовал дом, солнце, собаку, которой у них никогда не было. Он так старался, высунув язык от усердия. Протягивает рисунок.

— Мама, посмотри.

Она берёт рисунок двумя пальцами, будто он грязный. Смотрит секунду. Кладёт на стол.

— Кристофер, у тебя грязь под ногтями. Иди помой руки.

Он идёт. Моет. Возвращается. Рисунка нет. Мать говорит, что выбросила — «это всего лишь макулатура».

В пятнадцать он убивает первого человека. Должник отца. Мужчина плачет, просит пощады. Кристофер стреляет — ровно, холодно, как учили. Отец хлопает по плечу. «Молодец, сын». Мать узнаёт за ужином. Кладёт вилку.

— Надеюсь, ты вымыл руки перед едой.

Вот и всё. Ни ужаса, ни гордости, ни жалости. Только — чистые ли руки.

Он никогда не рассказывал этого Лии. Никому не рассказывал. Но сейчас, везя её к матери, он чувствовал, как старые швы расходятся. Как будто внутри снова открывается рана, которую он зашил много лет назад.

«Пожалуйста, — думал он, сжимая руль так, что костяшки побелели. — Пожалуйста, не показывай мне её глазами Лии. Я не выдержу, если Лия увидит то же, что видел я. Или хуже — если она будет добра к ней. А та даже не заметит».

Он не хотел знакомить Лию с этой женщиной. Не хотел видеть, как мягкая, заикающаяся девочка в синем платье будет пытаться понравиться той, кто не умеет любить. Но Изабель Блэквуд требовала. А перед матерью даже взрослый Кристофер сжимался.

Он ненавидел себя за это.

Особняк в Бель-Эйр

Дом Изабель Блэквуд был белым. Безупречно белым, как операционная. Белые стены, белый мраморный пол, белые розы в хрустальных вазах. Ни пылинки, ни пятнышка, ни одной живой детали. Даже воздух казался стерильным — пахло ландышами и чем-то холодным, аптечным.

Их встретил дворецкий — безликий старик в ливрее. Провёл в гостиную. Изабель Блэквуд ждала их в кресле у камина. Камин не горел — в Калифорнии не бывает холодно настолько, чтобы разжигать огонь. Но она уже замерзла.

Лия впервые увидела её и поняла, откуда у Кристофера такие глаза.

Изабель была красива той страшной красотой, которая не стареет — только застывает. Седые волосы уложены в безупречную причёску, лицо без единой морщины (дорогая косметика, дорогие врачи), платье цвета слоновой кости, жемчуг на шее — три нити, крупный, холодный. Она смотрела на Лию. Не изучающе — оценивающе. Как смотрят на лошадь перед покупкой: зубы, ноги, порода.

— Войдите, — сказала Изабель. Голос у неё был низкий, ровный, без единой эмоции. — Вы, должно быть, Лия.

— Да, — сказала Лия. — Здравствуйте, миссис Блэквуд.

— Изабель. Мы теперь семья. — Последнее слово она произнесла так, будто пробовала его на вкус и находила отвратительным. — Присядьте.

Лия села на край дивана, напротив. Кристофер остался стоять — у окна, заложив руки за спину. Он смотрел в сад, на пальмы, на фонтан, который не работал. Он не смотрел на мать. И мать не смотрела на него.

Между ними было расстояние в несколько метров. И пропасть в двадцать восемь лет.

— Мой сын рассказал вам о правилах? — спросила Изабель.

— Н-некоторые, — ответила Лия.

— Хорошо. Я дополню. Вы — жена Блэквуда. Это значит, что вы не работаете, не учитесь, не общаетесь с посторонними. Ваша жизнь — этот дом. Ваши обязанности — рожать детей и не позорить семью. Детей, желательно, мальчиков. Девочки — обуза.

Лия опустила глаза. Хотела сказать, что Кристофер к ней не прикасается, что детей не будет, что она вообще не уверена, что хочет рожать этой семье. Но промолчала. Заикнулась бы — только хуже.

— Вы кажетесь тихой, — продолжала Изабель. — Это хорошо. Шумные невестки раздражают. Но вы слишком худая. Кристофер, ты её кормишь?

Кристофер не повернул головы.

— Кормлю.

— Видимо, плохо. У неё видны ключицы. Это неприлично.

Лия покраснела. Инстинктивно подняла руку, прикрывая вырез платья. Изабель заметила это движение. Усмехнулась — уголками губ, без тепла.

— Стыдливость — это мило. Но в нашей семье она не нужна. Блэквуды не стыдятся ничего. Вы поняли?

— Да, — прошептала Лия.

— Говорите громче. Не мямлите. Блэквуды не шепчут.

Кристофер резко повернулся от окна.

— Мать, достаточно, — сказал он. Голос был ровный, но Лия услышала — он сжал зубы. — Ты хотела познакомиться. Ты познакомилась.

Изабель медленно перевела взгляд на сына.

— Я не закончила, Кристофер. Не перебивай старших.

Он замолчал. Буквально — его челюсть сжалась, кадык дёрнулся, но он не сказал ни слова. Стоял, опустив руки, как провинившийся школьник. Лия заметила, как его пальцы дрожат — мелко, почти незаметно. Она никогда не видела его таким. Кристофер, который держал пистолет с семи лет, который застрелил человека в пятнадцать, который смотрел на братьев как на врагов — сейчас стоял перед матерью и боялся сказать лишнее слово.

Она поняла: его детство было хуже, чем она думала.

Изабель приказала подать чай. Настоящий, китайский, из фарфорового сервиза, который передавался по наследству. Ложечки звенели о чашки, и каждый звук резал тишину, как скальпель.

— Расскажите о себе, Лия, — сказала Изабель, поднося чашку к губам. — Кто ваши родители?

— М-мама умерла, — тихо сказала Лия. — Отец... он работает.

— Работает? — Изабель подняла бровь. — Кем?

— На автомойке..

Повисла тишина. Изабель поставила чашку на блюдце — слишком аккуратно, слишком тихо. И улыбнулась. Эта улыбка была страшнее, чем любой крик.

— Автомойка, — повторила она. — Прекрасно. Дочь мойщика машин пьёт из фарфора, которому двести лет.

Кристофер сделал шаг вперёд. Но Изабель подняла руку — жест, похожий на приказ собаке сидеть. Он замер.

— Я не осуждаю, — сказала Изабель. — У каждого своё прошлое. Но теперь вы Блэквуд. Прошлое забыто. Вы не упоминаете свою семью. Вы не встречаетесь с отцом. Вы не вспоминаете, где жили. Словно вас не существовало до этого брака. Вопросы есть?

— Н-нет, — сказала Лия.

— И ещё. — Изабель наклонилась вперёд, и жемчуг на её шее качнулся. — Я слышала, что вы были отличницей. Умны. Это хорошо. Но в этом доме умными бывают мужчины. Женщины бывают красивыми, покладистыми и молчаливыми. Не путайте роли.

Лия смотрела в свою чашку. Там плавал чайный лист, похожий на сломанное сердце.

— Я п-поняла, — прошептала она.

— Громче.

— Я поняла.

Изабель откинулась на спинку кресла. Удовлетворённая.

— Ну что ж, Кристофер, ты выбрал послушную девочку. Это похвально. Можешь забрать её.

Кристофер шагнул к Лии. Взял за локоть — осторожно, почти нежно. Помог подняться. Лия почувствовала, как его рука дрожит. Или это у неё дрожали колени?

— Мы пойдём, — сказал он. Голос был ровный, но Лия услышала — он хочет бежать. Как тот мальчик, который в восемь лет принёс матери рисунок.

— Да, иди, — Изабель уже смотрела в окно, будто их не существовало. — В следующий раз привези её в нормальном платье. Это похоже на мешок.

Они вышли. Дворецкий закрыл за ними дверь. И только когда они сели в машину, Лия заметила, что Кристофер дышит. По-настоящему — глубоко, шумно, как ныряльщик, который наконец достиг поверхности.

Мысли Кристофера. В машине, после.

Он вёл молча. Но мысли кричали.

«Она не изменилась. Ни капли. Двадцать восемь лет — и та же ледяная сука. Смотрела на Лию, как на грязь под ногтями. "Дочь мойщика машин". Как будто сама родилась с жемчугом на шее. Как будто не трахалась с отцом за долги, как будто её семья не торговала наркотиками в семидесятых».

Он вспомнил — семь лет, он упал с лестницы. Разбил колено, кровь текла по ноге, он плакал. Прибежала няня, обработала рану. Мать прошла мимо в спальню. Даже не посмотрела.

— Изабель, Крис упал, — сказал отец.

— У него две ноги. На вторую может встать.

Он встал. На вторую. И больше никогда при ней не плакал.

В десять лет отец запер его в комнате, похожей на кладовку на двое суток — за то, что не смог победить Ронана на тренировке. Свет не горел. Было холодно. Он кричал, стучал в дверь. Никто не пришёл. Потом дверь открылась — мать стояла на пороге. Смотрела на него, маленького Кристофера, обмочившегося, грязного, с разбитыми костяшками.

— Посмотри на себя, — сказала она. — И это старший сын.

Он запомнил.

А потом — братья. Когда Ронану было семь, а Крису девять, отец заставил их драться друг с другом. Настоящий бой — без правил, до первой крови. Крис был сильнее, но Ронан — злее. Ронан прокусил ему руку, Крис ударил в ответ — слишком сильно. Ронан упал, разбил голову об угол стола. Кровь. Визг.

Отец рассмеялся. «Молодец, сын. Теперь ты знаешь: семья — это враги, которые живут с тобой под одной крышей».

Кристофер защищал братьев. Да, странно звучит — защищал тех, кто потом пытался его подставить. Но когда Сэму было пять, а Крису тринадцать, отец решил, что младший должен «закаляться». Посадил его в ту же кладовку, где Крис провёл двое суток. Выключил свет. Сэм кричал так, что стены дрожали.

Крис не выдержал. Выбил дверь ногой. Схватил Сэма на руки — маленького, мокрого. Отец стоял в коридоре.

— Ты слабый, Кристофер, — сказал он. — Ты никогда не станешь доном.

— Я и не хочу, — ответил Крис. Это было единственное, в чём он ослушался отца.

Но Сэм не запомнил. Сэм вырос и стал психопатом, который насилует горничных. Ронан стал животным, Адам — загадкой. А Кристофер остался тем, кто стучится в закрытые двери.

Он остановил машину на светофоре. Взглянул на Лию. Она сидела, прижавшись к двери, смотрела в окно. Её руки всё ещё дрожали.

«Ты не должна была этого видеть, — подумал Кристофер. — Ты не должна была знать, что у меня внутри. Что я до сих пор сжимаюсь под её взглядом. Что я до сих пор тот маленький мальчик, который хочет любви и получает отказ».

— Прости, — сказал он вслух.

Лия повернулась к нему. Удивлённо.

— За что?

— Что я не уберёг тебя от этого. Я не хотел знакомить тебя с ней. Но она... — он замолчал. Подбирал слова. — Она требует. Всегда требовала. Я не умею ей отказывать.

Лия смотрела на него долго. Потом протянула руку — робко, неуверенно. Положила ладонь на его руку, которая лежала на рычаге переключения передач.

— Т-ты не виноват, — сказала она. — Ты не виноват, что она такая.

Кристофер смотрел на её пальцы — тонкие, бледные, с аккуратными ногтями. Рука девочки, которая выжила. Рука, которая протянулась к нему.

Он не убрал свою руку. Не сжал в ответ. Просто позволил ей лежать. Первое тепло, которое он принял от другого человека без желания убить или сбежать.

«Осколки, — подумал он. — Мы оба — осколки. Может быть, вместе соберёмся во что-то целое».

Загорелся зелёный. Сзади засигналили. Кристофер убрал руку, включил передачу, тронулся. Никто из них не сказал больше ни слова. Но тишина уже не была холодной.

Домой.

Вернулись в особняк к вечеру. У дверей их ждал Адам.

— Как всё прошло? — спросил он у Криса.

— Обычно, — ответил Кристофер. — Мать осталась матерью.

Адам кивнул. Посмотрел на Лию — мягко, почти извиняюще.

— Держись, — сказал он.

И ушёл.

Кристофер проводил Лию до спальни. У двери остановился.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра у нас встреча с отцом. Он захочет тебя видеть.

Лия вздохнула. Ещё один Блэквуд. Сколько их?

— Он такой же, как она? — спросила она.

Кристофер помолчал.

— Хуже, — сказал он. — Он хотя бы не притворяется.

Он развернулся и ушёл. Лия закрыла дверь, заперлась изнутри. Прислонилась спиной к холодному дереву, закрыла глаза.

Она думала о Кристофере. О том, как он стоял у окна, заложив руки за спину, — большой, сильный, неуязвимый. И как сжался, когда мать сказала «не перебивай старших». Она увидела в нём того мальчика, который никогда не получал материнской любви.

«Ты не чудовище, — подумала она. — Ты просто осколок, как я. И нас бросили в одну клетку. Может быть, не для того, чтобы мы разбили друг друга. Может быть, чтобы мы наконец собрались».

Она легла на кровать. Уткнулась носом в подушку, которая всё ещё пахла его одеколоном. И впервые за много лет позволила себе не засыпать с одной мыслью «я выживу».

Она подумала: «Я хочу, чтобы он выжил тоже».

И уснула.