California fragments

Кристофер.

Он не побежал за ней. Кристофер Блэквуд не бегает за женщинами. Он прошёл — размеренно, не спеша, застёгивая на ходу рубашку. Пуговицы не слушались, и это его раздражало больше, чем её слёзы.

— Крис, ты чего? — блондинка — как её там, Джессика? Мишель? — натягивала платье обратно. — Пусть идёт, откуда пришла.

Он даже не посмотрел в её сторону.

— Вон.

— Что?

— Я сказал — вон. Одевайся и уходи.

Она хотела спорить — открыла рот, надула губы. Кристофер повернул голову. Один взгляд — пустой, ледяной, каким он смотрел на должников перед тем, как отдать приказ. Женщина побледнела, схватила туфли и выбежала, даже не попрощавшись.

Ронан остался. Он уже кончил, мулатка сидела у его ног, игриво гладя ему бедро. Он лениво наблюдал за братом.

— Проблемы в семейной жизни? — усмехнулся Ронан. — Первая неделя, а уже скандалит.

— Заткнись.

— Женушка обиделась? Думала, будет принц на белом коне, а получила тебя? — Ронан хохотнул. — Красивая, кстати. Худая слишком. Но мордашка милая.

Кристофер повернулся к нему. Ронан перестал улыбаться. Он был младше, но не глупее — знал, когда брат на грани.

— Ещё одно слово о ней, — тихо сказал Крис, — и я выбью тебе зубы. Прямо при твоей шлюхе. Понял?

Ронан кивнул. Молча. Кристофер отошёл.

Он поднялся наверх, но в спальню не зашёл. Остановился у двери, прижался лбом к холодному косяку. Слышал тихие всхлипы — нет, не всхлипы. Она не плакала. Она дышала. Часто, поверхностно — так дышат, когда сжимают зубы, чтобы не закричать.

«Скажи, что мне делать с тем, что мне было больно это видеть?»

Он повторил её слова про себя. Потом ещё раз. «Больность» — такого слова нет, но она сказала именно его. И это зацепило. Не потому что ему было жаль. Он не умел жалеть. А потому что она спросила. Не потребовала. Не устроила сцену. Не разбила вазу. Не накричала. Спросила — тихо, заикаясь, со слезами, которые она явно не хотела показывать.

Она была мягкой. До отвращения мягкой. Он привык к другим женщинам — эффектным, с острыми ногтями и острым языком. Которые знают, чего хотят, и берут это. А эта... эта стояла в луже воды и битого стекла, дрожала, но не убежала обратно в спальню, пока он не отпустил её плечо.

Она спросила: что ей делать с болью.

Кристофер не знал ответа. Он сам не знал, что делать со своей.

Он отошёл от двери. Спустился в свой кабинет — на первом этаже, в конце коридора, куда никто не заходил без стука. Там было темно, пахло старой кожей и виски.

Он думал о её глазах. Не о тех, карих, которые смотрели на него у алтаря с таким испугом, что хотелось отвернуться. А о тех, в спальне — влажных, покрасневших, с лопнувшими капиллярами. Она смотрела на него так, будто ждала удара. И он ударил — не кулаком, хуже. Он заставил её смотреть на то, что она не должна была видеть.

«Ты ведь сказала, что я не интересую тебя как мужчина?»

Он повторил свой вопрос. Тупая попытка защититься. Перевести стрелку. Сделать вид, что это она виновата — что это её слова развязали ему руки.

Кристофер Блэквуд не оправдывался никогда. Ни перед отцом, ни перед братьями, ни перед собой. Но сейчас, сидя в темноте с пустым стаканом в руке, он впервые подумал: «Может быть, я поступил как мудак».

Он выключил свет. Лёг на диван в кабинете. И долго смотрел в потолок, слушая, как в спальне наверху затихает её дыхание.

«Завтра, — подумал он. — Завтра я скажу что-нибудь. Или не скажу. Она всё равно не уйдёт. Ей некуда идти».

Это была не жестокость. Это была правда. Но правда почему-то не приносила облегчения.

06:47

Лия не спала. Она сидела на кровати, поджав ноги, глядя в окно на серое калифорнийское утро. Небо затянуло облаками — обещало дождь, но в Лос-Анджелесе дожди редко сдерживают обещания.

Она не плакала. Всю ночь она сжимала одеяло в кулаках, смотрела в стену и повторяла: «Я не чувствую. Я не чувствую. Я ничего не чувствую.». Это помогало ровно до тех пор, пока она не вспоминала его лицо. Не злое. Даже не равнодушное. Уставшее. Ей показалось, что когда он спросил «тебя не устраивают другие женщины?», в его голосе была не насмешка — растерянность.

Или ей просто хотелось так думать.

В дверь постучали. Негромко, два раза.

— Войдите, — сказала она тихо. Голос сел от ночного молчания.

Вошел Кристофер. В той же рубашке, что и вчера — неглаженой, наполовину заправленной. Он выглядел так, будто тоже не спал. Под глазами залегли тени, темные волосы растрепаны. Он не смотрел на неё — смотрел в пол, на ковёр, где засохли крошечные капли чего-то, похожего на кровь.

— Ты поранилась, — сказал он.

Лия опустила взгляд на свои ноги. Она забыла про осколки. На белой коже лодыжек виднелись мелкие порезы — три или четыре. Кровь уже запеклась, но на ковре остались бурые пятна.

— Это... это ничего, — сказала она. — Я промою.

Кристофер шагнул в комнату. Подошёл к тумбочке, достал из ящика аптечку — он знал, где что лежит, хотя жил здесь, кажется, не как человек, а как солдат на постое. Присел перед ней на корточки. Взял её ногу в руки — осторожно, будто она была стеклянной.

— Не дёргайся.

Он протёр порезы ваткой с перекисью. Лия зашипела от боли, но не отдёрнула ногу. Смотрела на его макушку — тёмные волосы, белая полоска пробора. Он был аккуратен, даже нежен. Словно менял ей повязку, а не вчера заставлял смотреть на то, как его обслуживает другая.

— Зачем ты пришёл? — спросила она.

Он не ответил. Заклеил самый глубокий порез пластырем, поднял голову. Их взгляды встретились.

— Ты спросила вчера, что делать с болью. — Его голос был тихим, без обычной ледяной ноты. — Я не знаю. Я не умею на это отвечать. Но я... — он запнулся. Всего на секунду. — Я не хотел, чтобы ты это видела.

Лия смотрела на него. Молча. Ждала. Она уже поняла, что если молчать достаточно долго, люди начинают говорить то, чего не планировали.

— Я не люблю тебя, — продолжил Кристофер. — Ты это знаешь. Отец заключил сделку. Я подписал бумаги. Но это не значит, что я буду... — он подбирал слова, как хирург подбирает скальпель. — Что я буду намеренно делать тебе больно.

— Но тебе всё равно, что мне больно? — спросила Лия.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Не знаю. Я не проверял.

Завтрак с животными.

Через час Кристофер сказал, что она должна спуститься к завтраку. Братья хотят познакомиться официально.

— Я не хочу, — сказала Лия.

— Я не спрашиваю, — ответил он. И добавил тише: — Они хуже, когда их игнорировать. Лучше показаться сразу. Потом оставят в покое.

Она надела то, что нашла в шкафу — джинсы, серый свитер на размер больше. Волосы стянула в хвост. Без косметики. Пошла за ним, как на эшафот.

Столовая была огромной — длинный дубовый стол на двенадцать персон, хрустальные люстры, тяжёлые шторы. За столом сидели трое.

Адам — тот, что почти ровесник Кристофера. Шатен, с усталыми глазами и лицом человека, который слишком много видел. Он кивнул Лии без улыбки, но и без враждебности.

Ронан — вчерашний. Коротко стриженный, с мощной челюстью и взглядом, который ощупывал её как вещь на аукционе. Он не поздоровался. Только усмехнулся.

И Сэм — младший. Тот, о ком Кристофер сказал «держись подальше». Сэм был красив,как и все братья — черты лица точеные, волосы тёмные, как у брата, но глаза другие: не ледяные, а горячие, беспокойные. Он смотрел на Лию с интересом, от которого по спине побежали мурашки.

— Это она? — спросил Сэм, откидываясь на спинку стула. — Миленькая. Худенькая, правда. Ты её кормишь, Крис?

— Заткнись, — спокойно ответил Кристофер. Усадил Лию на стул рядом с собой — подальше от остальных.

Подали завтрак. Яичница с беконом, тосты, сок. Лия смотрела на тарелку, но есть не могла. Чувствовала взгляды. Ронан смотрел на её грудь. Сэм — на шею, на ключицы, на руки. Адам — куда-то мимо, в окно.

— Адам, — позвал Кристофер. — Ты где?

— Лия, — тихо сказала она. — М-меня зовут Лия.

Адам повернул голову. Посмотрел на неё — устало, мягко.

— Прости за них, — сказал он. — Они не умеют себя вести.

— А ты умеешь? — спросила Лия.

Адам чуть улыбнулся. Первая улыбка за утро.

— Пытаюсь.

Кристофер резал бекон, не поднимая глаз. Но Лия заметила, как он напрягся, когда Сэм наклонился к ней через стол.

— А расскажи о себе, Лия, — промурлыкал Сэм. — Чем занималась до того, как стать женой нашего старшего братишки? Училась? Может быть, танцевала?

— Я... я училась, — сказала она. — Хорошо училась.

— Оценки? — Сэм поднял бровь.

— А , В.

— Умненькая значит, — он облизнул губы. — Крис, ты не передумал? Может, мне она больше подходит? Я люблю умных.

Нож Кристофера со скрежетом полоснул по тарелке.

— Сэм. Ты скоро доиграешься.

Сэм рассмеялся. Но замолчал.

Правила дома.

После завтрака Кристофер увёл Лию в кабинет. Тот самый, где ночью пил виски. Закрыл дверь. Жестом велел сесть на кожаный диван.

— Слушай меня, — сказал он. — Это важно. Я говорю один раз.

Она кивнула.

— Братья опасны. Не все. Адам — безопасен, но не доверяй ему слишком. Ронан — животное. Он тебя не тронет, если ты не останешься с ним наедине. Никогда не оставайся с ним наедине.

— А Сэм? — спросила Лия.

Кристофер помолчал.

— Сэм — худше всех тут. Я его брат, но это правда. Он красивый, обаятельный, умеет говорить то, что хотят услышать. Он изнасиловал трёх горничных. Отец замёл дела.

Лия побледнела.

— П-почему ты мне это говоришь?

— Потому что ты моя жена, — сказал Кристофер. — Моя. Это значит, что я отвечаю за тебя. Не потому что люблю, не потому что хочу. Потому что мой отец подписал сделку, и если с тобой что-то случится, я потеряю лицо. А лицо для Блэквудов — это всё.

Она опустила глаза. Боялась заплакать. Закусила губу до крови.

— Ещё одно правило, — сказал Крис. — Никогда не пей ничего из рук братьев. Ни чая, ни кофе. Ничего. Даже если они скажут, что это подарок.

— Почему?

— Потому что пару месяцев назад Ронан подсыпал девушке в коктейль экстази. Она чуть не умерла.

Лия сжала кулаки. Ей хотелось закричать, убежать, разбить что-нибудь. Но она сидела тихо, опустив голову.

— Я поняла, — сказала она. — Не п-пить. Не оставаться наедине. Не доверять.

— И ещё, — Кристофер помялся. — По ночам иногда приводят женщин. Это... бывает. Не спускайся больше.

— Ты про таблетки? — вдруг спросила Лия.

Он удивлённо поднял бровь.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала вчера. Брюнетка говорила, что приняла, когда ты вышел. Что «мистер Блэквуд всегда проверяет».

Кристофер кивнул. Без тени смущения.

— Да. У нас правило: каждая женщина перед... — он запнулся, глядя на её сжатые кулаки. — Перед тем, как остаться с кем-то из братьев, принимает противозачаточную таблетку. При нас. Чтобы не было детей от случайных связей. Блэквуды не плодят бастардов.

Лия смотрела на него. На его ледяные глаза, на ровное лицо. Она пыталась найти в нём человека — живого, тёплого, того, кто заклеил её порезы и сказал «я не хотел делать тебе больно». Но сейчас перед ней сидел Блэквуд. Тот, кто заставляет чужих женщин глотать таблетки у него на глазах, как скот на бойне.

— Ты ч-чудовище, — прошептала она.

Кристофер не моргнул.

— Да, — сказал он. — Но я единственное чудовище в этом доме, которое тебя не тронет. Запомни это.

Он встал. Подошёл к двери. Остановился.

— Отдыхай сегодня. Не выходи из спальни. На ужин я за тобой приду.

И вышел.

Лия осталась одна в кабинете. Села, обхватив колени руками. Смотрела на книжный шкаф, на бутылку виски, на тёмный ковер, который наверное стоил целое состояние. — Там, где Кристофер сидел ночью и думал о чём-то своём.

«Я жена чудовища, — подумала она. — Но чудовище заклеило мои порезы. Что это значит?»

Она не знала. И боялась узнать.