Part two. Backstabber.
Неделя тишины.
Первые дни прошли как под водой — глухо, вязко.
Кристофер был вежлив. Слишком вежлив. Он не трогал её, не кричал, не проверял границы. Он просто.. существовал рядом. Уходил утром — по делам, о которых она не спрашивала. Возвращался поздно. Спал в кресле или иногда уходил и не возвращался до утра.
Лия проводила дни в спальне. Боялась выйти в коридор, боялась столкнуться с братьями, боялась сделать лишний шаг. Она читала — книги, которые нашла на полке в спальне (какие-то отчёты, детективы, старый потрёпанный томик Брэдбери — она взяла его). Она не выходила на кухню, в зал, не звонила отцу. Она просто ждала.
А по ночам, когда Кристофер спал, она смотрела на его лицо. Во сне он казался моложе. Не таким жестоким может. Губы чуть приоткрыты, брови сдвинуты — даже во сне он хмурился. Она думала: кто ты, Кристофер Блэквуд? Что сделало тебя таким?
Но не спрашивала.
На седьмую ночь что-то изменилось.
Лия проснулась от сухости в горле. Слипшиеся губы, гортань будто наждачной бумагой прошлись. Она по привычке хотела повернуться к Кристоферу — но диван был пустым.
Значит не дома.
Она посидела, прислушиваясь к тишине. В доме было темно и тихо — но не так, как обычно. Где-то внизу мерцал свет. Сквозь закрытую дверь доносились приглушённые звуки — голоса, смех, звон бокалов.
Лия не хотела спускаться. Она знала, что не должна выходить без разрешения. Но горло пересохло настолько, что дышать было больно. И она подумала: «Я быстро. На кухню и обратно. Никто не заметит».
Она накинула халат — белый, длинный, тоже присланный неизвестно кем — и на цыпочках вышла в коридор. Ступеньки скрипели под ногами, но она шла медленно, держась за перила.
Кухня была пуста. Графин с водой стоял на столе. Лия налила стакан, сделала глоток.
А потом она услышала звуки из гостиной.
Странные. Тяжёлые. Не те, которые должны быть ночью в чужом доме.
Любопытство оказалось сильнее страха. Она пошла на свет — туда, где полуоткрытые двери гостиной отбрасывали на пол полосу золотого сияния. Она заглянула внутрь.
И тут же закружилась голова.
Там, на диване, раскинулся Кристофер. Его рубашка была расстёгнута, тёмные волосы растрёпаны. Крепкие кисти сжимали спинку дивана, голова запрокинута, глаза закрыты — он томно вздыхал, пока между его широко расставленных бёдер у паха сидела блондинка. Она двигалась — плавно, ритмично — делая недвусмысленные движения головой. Губы Кристофера шевелились — то ли имя её шептал, то ли просто вздыхал.
А рядом, почти рядом, облокотившись на шикарный бильярдный стол, Ронан драл мулатку — жёстко, почти в агрессии, абсолютно не стесняясь общества брата. Ронан смотрел на Лию через всю комнату — с усмешкой, с наглостью. Будто говорил: «Ну что, женушка, нравится?»
Стакан выскользнул из рук Лии.
Стекло со звоном разлетелось о кафель — громко, резко, неестественно в этой тёплой полутьме. Осколки брызнули в стороны, задевая голые лодыжки.
Блондинка у паха Кристофера замерла. Ронан даже не потрудился выйти из мулатки — просто повернул голову и рявкнул:
— Блять, Крис, что за хуйня?
Кристофер открыл глаза.
Ледяные голубые глаза нашли Лию — маленькую, в белом халате, с трясущимися руками, стоящую в луже воды и битого стекла.
Их взгляды встретились. Он не выглядел смущённым. Не выглядел виноватым. Только раздражённым — как человек, у которого прервали важный разговор.
Лия сделала шаг назад. Потом ещё один. И побежала. Босиком по холодному полу, не чувствуя порезов от осколков (пару даже вошло в ногу), не чувствуя ничего, кроме одного: «Я не должна была этого видеть. Я не должна была выходить».
Она бежала к спальне, к своей клетке, к единственному месту, где последнюю неделю было почти безопасно.
Сзади раздались тяжёлые шаги.
Она почти добежала до двери, когда сильная рука схватила её за плечо и развернула. Кристофер — рубашка на ходу застёгнута наполовину, ремень болтается, но дыхание уже ровное, словно ничего не случилось.
— Ты ведь сказала, что я не интересую тебя как мужчина? — Его голос звучал с тщательно выбранной аккуратностью. Осторожно, как скальпель. — Или происходящее тебя напугало?
Лия смотрела в его ледяные глаза. Она хотела сказать что-то язвительное, злое, смелое. Но слова застряли в горле. Она вообще всегда боялась говорить, когда на неё давили. Она только молчала. Молчит и сейчас.
Она опустила голову. На глазах выступили слёзы — первые за много лет.
— М-мне... — начала она и запнулась. — Меня н-ничего не н-напугало. Я... я пойду..
Она хотела уйти, но он держал её плечо. Не больно. Но крепко.
— Или тебя не устраивают другие женщины? — закончил он свою мысль. Без издёвки. Без насмешки. Просто вопрос. Холодный и прямой как и сам Кристофер.
Лия подняла голову. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на него — на этого чужого человека, своего мужа, который только был с чужой женщиной, а теперь держит её за плечо и спрашивает такие вещи, будто они знакомы сто лет.
— Я н-не... — Она закусила губу. Собралась. Выдохнула. — Я не имею права тебя ревновать. Мы не любим друг друга.
И добавила тише, почти беззвучно:
— Просто... скажи, что мне делать с тем, что я... что мне было больно это видеть?
Кристофер смотрел на неё. Долго. Молча. Потом убрал руку с её плеча. Сделал шаг назад.
— Иди спать, Лия, — сказал он. — Завтра будет новый день.
Он развернулся и ушёл — вниз, в гостиную, к той женщине, к своему миру, в который её не пускали.
Лия зашла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать — ту самую, где спала семь ночей одна.
Она не знала, почему ей было больно. Она ведь правда не хотела его как мужчину. Правда.
Тогда почему внутри всё сжималось в комок?
Она обхватила себя руками — худыми, бледными, в синих прожилках вен — и прошептала в пустоту:
— Ты не должна. Ты не имеешь права чувствовать.
Но осколки чувствовали. Острее, чем когда-либо.