Узница власти

Тогда было темно. Так темно, как бывает только в самый страшный час перед рассветом. И март 1998 года Гермиона Грейнджер запомнила навсегда.

Именно тогда она потеряла всё.

И именно тогда наконец сложился пазл.

Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу.

Только свобода тоже умеет заковывать в кандалы.

Холодно.

Одиноко.

Страшно.

Больно.

Сквозняк тянул по полу, на котором лежала девушка — в крови, грязи и собственной сломанной магии. Смрад железа въелся в дерево. Въелся в кожу. В лёгкие. В память.

Кудрявые волосы постепенно выпрямлялись и темнели от пота и крови. Магия, будто не выдержав боли, осыпалась с неё слой за слоем. Гермиона чувствовала это почти физически. Как что-то родное и привычное уходит из-под кожи, оставляя после себя только пустоту.

Всё, что она могла, — тихо дышать в коротких промежутках между приступами новой агонии.

Потому что потом снова:

— Кру-уцио!

Беллатриса Лестрейндж растягивала слова с извращённым наслаждением, каждый раз резко взмахивая палочкой.

Тело выгибалось дугой.

Сознание дробилось.

Мысли перемешивались в липкую кашу. Гермиона уже не понимала, где начинается боль и заканчивается она сама.

Ей казалось, что после этого дня она никогда больше не сможет собрать себя заново.

Беллатриса резко опустилась рядом и схватила её за волосы, дёрнув голову вверх.

— Я в последний раз спрашиваю: что ты делала в моём хранилище?!

Гермиона повисла в её руке почти безвольно. Не потому что сдалась — просто тело больше не слушалось. Она даже глаз поднять не могла.

Боль становилась частью неё.

Нет.

Уже стала.

Она останется с ней навсегда — как клеймо, как напоминание о том дне. Или как последнее проклятие, смешанное со спасением в один ядовитый коктейль.

И именно тогда, лёжа на холодном полу Малфой-мэнора, Гермиона впервые по-настоящему подумала:

Пусть мир катится в пропасть.

Только бы это закончилось.

Только бы умереть прямо сейчас.

А Гарри и Рон сидели за стеной уже открытой темницы, зажимая уши руками, потому что не могли вынести её криков.

Не вижу зла.

Не слышу зла.

Не говорю о зле.

Позже газеты будут писать, что именно они спасли Гермиону Грейнджер из рук Пожирателей смерти.

Какая ирония.

Спасли её тогда Полумна Лавгуд и Добби. Полумна, которая оглушила Беллатрису, и домовик, разбивший люстру стоимостью в целое состояние.

И именно в ту короткую секунду тишины, среди звона стекла и хаоса, Гермиона вдруг всё поняла.

Не существовало добра и зла.

Существовали только власть и те, кто был слишком слаб, чтобы её удержать.

Именно в тот мартовский день 1998 года Гарри, Рон и Гермиона перестали быть друзьями.

Не сразу.

Не вслух.

Но окончательно.

И страшнее всего было то, что ей больше не было больно им лгать.

Будто внутри что-то оборвалось окончательно.

Гештальт закрылся сам собой.

Она даже не спрашивала, почему они так поступили, потому что поняла раньше них самих: когда приходит настоящий ужас, люди спасают прежде всего себя.

Они проходили вместе войну.

Они делили хлеб, страх и смерть.

Они плакали друг у друга на плечах.

А потом оставили её умирать на полу Малфой-мэнора под пытками Беллатрисы Лестрейндж.

И после этого в Гермионе что-то умерло.

Мысли тянулись медленно и вязко, как кровь по деревянным доскам.

Теперь это один из её вечных кошмаров. Одна из башен её жизни, которая рухнула навсегда. Может, в этом и был смысл её существования? Сломаться настолько сильно, чтобы потом сравнивать любую крупицу тепла с чудом?

Без боли ведь невозможно понять счастье.

Только она больше ничего не чувствовала.

Лишь пустоту.

И желание стать свободной.

Свобода.

Свобода.

Свобода.

Теперь это слово отпечатывалось прямо у неё на лице.

Не ради семьи.

Не ради близких.

Ради самой себя.

И с того дня никто больше не смел сомневаться в том, что слово Гермионы Малум — закон. Даже сама Гермиона Грейнджер, которую убили на холодном полу поместья Малфоев.

Она больше никогда не улыбнётся им так, как раньше. Не расскажет о прочитанной книге. Не даст совет. Не посмотрит с прежней теплотой.

Только предупреждения.

Только намёки.

Потому что Гермиона Грейнджер простила бы их, а Гермиона Малум — нет.

После Малфой-мэнора её осматривали лучшие целители. Проверяли память, сознание, тело. Пытались убрать последствия Круциатуса, вытащить из головы страх и чужое вмешательство.

Но они даже не понимали, с чем работают.

Невозможно вылечить человека, который умер внутри.

Тогда она занялась балетом.

Чёрная пачка. Чёрные ленты. Чёрный зал.

Она кружилась до боли в мышцах, пока сознание не становилось пустым. Стирала границы собственного тела. Стирала эмоции. Стирала себя.

Балетная студия стала её убежищем и одновременно пыточной.

Смерть всё время шла рядом. Кланялась ей в спину.

Пыталась дотянуться до пяток, пока Гермиона продолжала убегать вперёд.

Тогда пришло ещё одно откровение.

Гермиону Грейнджер не убили в поместье Малфоев. Гермиону Грейнджер убила Гермиона Малум.

Сама.

И в тот же день похоронила её внутри себя.

Это казалось правильным.

Тогда она стала узницей власти, а Гермиона Грейнджер осталась сидеть где-то глубоко внутри — в высокой башне, ожидая освобождения, пока башня окончательно не рухнула ей на голову.

Счастье давно превратилось в пепел во рту.

Она поняла это ещё тогда.

Её тело было в крови, но страха больше не осталось.

Беллатриса Лестрейндж касалась её так, будто наносила ножевые удары. Круциатус целовал её кожу, ломая нервы и мышцы.

После такого всё остальное действительно казалось лишь лёгкими прикосновениями.

Вот в чём заключалась сила сравнения.

С тех пор рядом с ней всегда шла странная скорбь по дому, которого никогда не существовало.

Целители называли это травмой.

Прописывали дыхательные практики.

Советовали медитации.

Жалкие люди.

Они не знали, что именно она пережила.

И не знали, что ей ещё предстоит пережить.

Тогда семья Малум ещё не нашла зеркало Эриды.

Тогда Вивиан Малум был жив.

Он вошёл в комнату тихо и остановился возле кровати дочери.

— Однажды мы станем сильнее и свергнем их, — произнёс он спокойно. — И тогда на месте Беллатрисы Лестрейндж будешь ты. И тогда бояться будут тебя.

— Почему? — хрипло спросила Гермиона, не взглянув на него. Её взгляд был прикован к солнечному лучу, пробивавшемуся сквозь занавески. И с сожалением она понимала: свет больше не притягивает её.

— Потому что ты Гермиона Малум-Грейнджер, — ответил Вивиан. — Я поставил фамилию Малум первой не случайно, ибо теперь в тебе больше Малум, чем Грейнджер. И я как никто другой понимаю твои чувства.

И тогда их стало двое.

Живая и мёртвая.

Малум и Грейнджер.

У Гермионы Малум были её лицо, имя, память, душа и прошлое. И временами ей хотелось содрать всё это с себя до крови, будто чужую кожу.

Неужели они действительно были одним человеком?

Гермионе Грейнджер всегда говорили, что смерть безболезненна.

Но когда она умирала — было больно.

Прошли годы.

Почему же боль никуда не ушла?

Она топила чертей в слезах, ненависти, работе, власти.

Но они всё равно оживали.

Тогда, лёжа на полу Малфой-мэнора, она ещё пыталась понять, почему с ней так поступили.

Позже — перестала.

Потому что поняла главное: чтобы понять предателя, нужно самому стать предателем.

Беллатриса не церемонилась. Помимо Круциатуса она рылась у неё в голове, вытаскивая мысли, ломая воспоминания, превращая сознание в кровавое месиво.

Гермиона была достаточно умна, чтобы скрыть связь с Малум.

И расплатилась за это разрушенным разумом.

Восстановление оказалось пыткой не меньшей, чем сама Беллатриса.

По крайней мере Лестрейндж никогда не притворялась хорошей.

Она ненавидела открыто.

А вот букеты и письма от «друзей» после случившегося вызывали у Гермионы только отвращение.

Лучше бы ничего не присылали.

Они оставили её умирать, а потом продолжили делать вид, будто ничего не произошло.

Что ж.

Она тоже поддержит эту игру.

А потом уничтожит каждого, кто сделал это с ней и её семьёй.

Она бросилась на поиски артефакта, но в итоге артефакт сам нашёл её.

Шептал, что долго ждал этой встречи. Показывал в зеркале кровь, взрывы и разрушения и обещал свободу.

Так родилась тьма, которую даже Вивиан Малум не смог раскрыть до конца.

Теперь воспоминания приходили к ней по ночам.

Сон превратился в маленькую смерть, а Беллатриса Лестрейндж — в вечного палача.

Иронично бояться кошмаров после того, как несколько раз спасла мир.

Или уничтожила его.

Она аппарировала в разрушенную балетную студию.

Разбитые окна. Следы взрывов. Обгоревшие стены. Та самая комната, где она убила аврора.

Артефакт был здесь.

Она чувствовала его так ясно, будто он вёл её за руку.

Зеркало Эриды звало её.

«Кто-то хочет уничтожить Малум. Всех до единого. И скоро ты освободишь себя».

— Откуда ты знаешь? — Гермиона коснулась разбитого стекла, увидев в осколках своё отражение с каштановыми кудрями.

«Ты всегда чувствовала вкус крови и любила запах страха. И ты освободишь всех».

— Ты ждала меня? — она отвела взгляд от зеркала. — Ждала столько лет?

«Мы нашли друг друга по воле судьбы. По воле свободы».

Гермиона медленно выдохнула.

— Кажется, мне пора домой.

Она призвала сумку, достала белое полотно и аккуратно завернула зеркало, стараясь не повредить его ещё сильнее.

— Но мы обязательно поговорим позже, когда придёт время.

Хлопок аппарации.

Дом.

И дурная весть, от которой у неё подкосились ноги.