Глава 5
Сеул, 15 апреля 2026 года. Среда.
Весна в этом году выдалась поганой. Ветер дул с Хангана такой мерзкий, что, казалось, пробирал до костей, даже когда на небе висело это бледное, дохлое солнце. Температура скакала: утром было +8, к обеду обещали +14, но из-за влажности и порывов до семи метров в секунду всё равно чувствовалось, будто тебя обмазывают мокрой тряпкой по лицу. В парках уже распускались сакуры, но их нежные лепестки тут же срывало ветром и швыряло в грязь, превращая красивые аллеи в помойку.
В школе «Синхва» после третьего урока запахло свободой — на сегодня лекции кончились, и ученики разбегались кто куда. Кто на дополнительные, кто в донаты, кто просто пить.
— — —
Чимин и Тэхён. Кафе «Cafe de L’ombre» на Каннам-ро.
Чимин выбрал это место не случайно. Там всегда было полутемно, пахло дорогой обжаркой и ванилью, а в углу стояли кресла-мешки, в которые можно было провалиться, как в бездну. Идеально для разговоров, которые ты не хочешь вести на людях.
Тэхён сидел напротив Чимина, сжав ладонями стакан айс-американо. Лёд уже почти растаял, вода смешалась с кофе, превратив напиток в мутную жижу, но ему было плевать. Он смотрел в окно на проезжающие машины, на людей, которые куда-то бежали, и думал о том, как же пиздецово быть запертым в собственной жизни.
Чимин заказал себе зелёный чай с женьшенем — дорогой, терпкий, с запахом земли и медицины. Он пил его маленькими глотками, поправляя длинные рукава оверсайз-свитера. На нём была белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, и золотая цепочка, которая терялась где-то в районе ключиц. Выглядел он, блядь, как ангел, который продал душу за скидку в «Сефору».
— Ты так и будешь молчать? — спросил Чимин, не поднимая глаз. — Мы пришли сюда не ради твоего красивого лица, Тэ. Хотя оно, конечно, радует.
— Отъебись, Чимин, — беззлобно ответил Тэхён, но уголки губ дёрнулись. — Я просто думаю.
— О нём?
Тэхён резко повернул голову.
— С чего ты взял?
— С того, что ты дышишь через раз, когда кто-то произносит его имя, — Чимин наконец поднял взгляд. Его глаза, подведённые тонкой стрелкой (да, он красился даже в школу, и никто не смел слова сказать), смотрели спокойно и холодно. — И с того, что ты на литературе рисовал не абстракцию, а его профиль. Ты думаешь, я не заметил? Я, блять, фотограф. Я вижу линии.
Тэхён откинулся на спинку кресла-мешка, проваливаясь в него, и уставился в потолок. Там была трещина в штукатурке, похожая на молнию.
— Это не потому, что я… — он запнулся, подбирая слова. — Это потому, что я хочу понять, как его уничтожить. Если я знаю его лицо до миллиметра, значит, я знаю, куда бить.
— Ой, блядь, — Чимин звонко рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Ты сам-то слышишь себя? «Знаю лицо до миллиметра». Ты его описал бы как любовник, а не как враг. Скажи уже прямо: он тебя заводит. Это бесит, и ты не знаешь, что с этим делать.
Тэхён резко сел, опершись локтями на стол, и зашипел:
— Ты охренел? Этот ублюдок унизил меня перед всей школой. Он облил меня супом. Он каждый день делает всё, чтобы я чувствовал себя дерьмом. А ты говоришь, что он меня заводит?
— Да, — спокойно сказал Чимин. — Потому что вы оба конченые. Вы не можете просто подраться и забыть. Вы дрались сто раз, но никто не победил. Знаешь, что это значит?
— Что?
— Что вы не хотите побеждать. Вы хотите продолжать. Вам пиздец как нравится эта игра. Потому что без неё у вас ничего не останется. Только пустой дом, мёртвая мать и отец-мудак. А друг с другом вы хотя бы чувствуете, что живые.
Тэхён замолчал. В кафе играла какая-то джазовая херня, за окном ветер гонял пустые пластиковые стаканы. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от того, что Чимин прав. Сука, как же бесило, когда Чимин оказывался прав.
— Допустим, — выдавил Тэхён. — И что мне делать? Подойти к нему и сказать: «Давай трахнемся, чтобы выяснить, кто из нас круче»?
— А почему нет? — Чимин пожал плечами. — Это было бы эффективно. Или просто… перестань его трогать. Перестань провоцировать. Посмотри, что будет. Может, он сам подползёт.
— Он не подползёт. Он гордый, как хуй знает кто.
— А ты? — Чимин прищурился. — Ты тоже гордый. Поэтому вы оба и будете страдать. Ну, или трахаться. Мне, в общем, без разницы. Главное, чтобы ты перестал приходить на уроки с разбитой рожей. Это портит мою эстетику рядом.
Тэхён слабо улыбнулся. Впервые за последние дни. Он поднял свой мёртвый американо и сделал глоток — горько, холодно, пошло.
— Ладно. Я подумаю.
— Думай быстрее. Он не железный, кстати. Ты видел, как он смотрит на тебя, когда ты отворачиваешься? Как побитый пёс.
— Не видел.
— А я видел, — Чимин отставил чашку и потянулся. — Ладно, пошли отсюда. У меня через час съёмка для бренда нижнего белья. Не хочу опаздывать.
— Тебя что, снова раздевать будут? — усмехнулся Тэхён.
— Завидуй молча, — Чимин подмигнул. — И, Тэ… попробуй этот уик-энд не врезать ему. Хотя бы один день. Ради интереса.
Они вышли из кафе, и ветер сразу ударил в лицо — холодный, колючий, с мелкой пылью и запахом выхлопных газов. Тэхён поднял воротник куртки и пошёл в сторону автобусной остановки.
Чимин остался на месте, достал телефон и открыл свой анонимный блог. Написал короткий пост:
«Иногда ненависть — это просто любовь, у которой сломали крылья и забыли дать обезбол. #SinhwaSecrets #KimTae #братскаявойна»
Потом удалил черновик. Ещё не время.
— — —
Чон Хосок и Мин Юнги. Прогулка по тропе вдоль Хангана.
Хосок уговорил Юнги выйти на улицу почти силой.
— Хён, ты уже три дня не выходил из комнаты, кроме школы, — ныл Хосок, теребя рукав его толстовки. — Ты зелёный, как кимчи, которое прокисло. Давай просто пройдёмся. Я ни о чём спрашивать не буду. Обещаю.
— Ты всегда спрашиваешь, — буркнул Юнги, но натянул капюшон и вышел.
Ханган в середине апреля выглядел уныло. Вода была мутной, серой, на поверхности плавали ветки и какой-то мусор. Ветер дул так, что пальцы немели даже в карманах, и единственным утешением были редкие лучи солнца, которые прорывались сквозь облака и тут же гасли.
Хосок шёл рядом, засунув руки в карманы своего ярко-жёлтого пуховика (он всегда одевался так, будто пытался подсветить темноту вокруг). Его пальцы отбивали нервный ритм — сейчас на бедре, сейчас на молнии куртки.
— Хосок, прекрати стучать, — сказал Юнги, не глядя на него. — У меня от твоего ритма голова болит.
— Извини, — Хосок спрятал руки в карманы, но через секунду начал постукивать ногой по асфальту. — Это не я. Это нервы.
— Я вижу, — Юнги вздохнул. — Слушай… зачем ты меня вытащил? Серьёзно. Не ради свежего воздуха. Ты никогда не делаешь ничего просто так, даже если прикидываешься дурачком.
Хосок остановился. Они стояли у перил набережной. Внизу плескалась грязная вода, где-то вдалеке сигналили машины.
— Потому что ты мне друг, — тихо сказал Хосок, глядя на горизонт. — И я вижу, как ты сгораешь. Эти твои бессонные ночи, биты, которые ты пишешь в три утра, запах сигарет из твоей комнаты… Ты думаешь, никто не замечает? Я замечаю. Я, блять, всё замечаю. Потому что я сам такой же.
Юнги промолчал. Он прислонился спиной к перилам, закрыл глаза. Ветер трепал его мокрые волосы, выбившиеся из-под капюшона.
— Меня бесит этот дом, — наконец сказал он. — Бесит, что моя мать смотрит на этого ублюдка Кима как на бога, а он её даже за человека не считает. Бесит, что я должен благодарить за то, что мне дали комнату, еду и школу. А этот… Тэхён… он каждый день напоминает мне, что я там чужой.
— А ты хочешь быть своим? — спросил Хосок.
Юнги открыл глаза. В его взгляде было столько боли, что Хосок на секунду испугался.
— Не знаю, — честно ответил Юнги. — Я хочу, чтобы он просто перестал на меня смотреть. Когда он смотрит — мне кажется, что он видит меня насквозь. И это хуже любой драки.
— Может, он просто хочет тебя понять? — предположил Хосок осторожно.
— Хосок, ты наивный, как ребёнок. Он хочет меня уничтожить. Или… — Юнги замолчал, кусая губу.
— Или? — Хосок наклонил голову, его карие глаза стали тёплыми и внимательными.
— Или я хочу, чтобы он меня уничтожил, потому что тогда мне не придётся ничего решать самому, — выдохнул Юнги. — Ты доволен? Я сказал. Теперь смейся.
Хосок не засмеялся. Он шагнул ближе и положил руку на плечо Юнги.
— Знаешь, есть один старый фильм. «Олдбой». Ты смотрел?
— Конечно. Это классика.
— Там главный герой пятнадцать лет был заперт в комнате, а когда вышел — узнал, что его мучитель сделал это не просто из мести, а из любви. Изнанка. Понимаешь? Иногда то, что кажется ненавистью — это просто пиздец, который мы не умеем называть иначе.
Юнги дёрнул плечом, сбрасывая руку Хосока.
— Ты сейчас серьёзно сравнил мою жизнь с «Олдбоем»?
— А почему нет? Ты сам в клетке. И твой тюремщик — не Тэхён. И не его отец. Ты сам. — Хосок сделал шаг назад и развёл руками. — Ты можешь выйти в любую минуту. Просто перестань ненавидеть. Начни замечать. Но ты не хочешь. Потому что если ты перестанешь его ненавидеть — тебе придётся признать, что он тебе не безразличен. А это страшнее.
Юнги отвернулся. Ветер дул прямо в лицо, и глаза начали слезиться — то ли от ветра, то ли от чего-то ещё.
— Ты слишком много говоришь для человека, который обещал не спрашивать.
— Я не спрашиваю. Я констатирую факты, — Хосок улыбнулся — грустно, по-настоящему, без своей дежурной яркой улыбки. — Пойдём, хён. Я угощаю тебя ттокпокки. Острой. Чтобы ты выпустил пар через жопу, а не через кулаки.
Юнги фыркнул — первый раз за долгое время, это было похоже на смех.
— Ты идиот.
— Твой идиот, — Хосок подхватил его под локоть и потащил в сторону уличной закусочной. — И не смей отказываться. У меня сегодня тоже пиздец на душе. Посмотрим что-нибудь вечером. Дораму старую. «Ты прекрасен!» — помнишь? Там хотя бы поют красиво.
— Ты смотришь это романтическое говно? — Юнги скривился, но не вырвал локоть.
— Я смотрю, чтобы не сойти с ума, — серьёзно ответил Хосок. — И тебе советую. А не эти ваши с Тэхёном гонки на грани смерти.
Они ушли в сторону запаха жареного масла и острого соуса, а ветер всё дул, срывая лепестки сакуры и швыряя их в мутную воду Хангана.
15 апреля. Середина весны, которая совсем не чувствовалась.
А впереди была пятница. А в пятницу Тэхён и Юнги снова останутся вдвоём в пустом доме.
И никто не знал, что будет.