Глава 4
Два дня в старшей школе «Синхва» тянулись как две недели в аду на замедленной перемотке.
Юнги и Тэхён не смотрели друг на друга. Вообще. Они выработали новую, почти профессиональную систему избегания: если один заходил в коридор, второй сворачивал в противоположную сторону. В столовую они ходили в разное время — Тэхён терпел до большой перемены, а Юнги забегал на первой же маленькой, чтобы схватить рис и сожрать его в подвале музыкалки, пока никто не видит. На уроках они сидели в разных корпусах (спасибо разделению по параллелям), и единственной точкой потенциального пересечения оставался вход в школу. Но даже там они каким-то чудом расходились.
В школе шептались.
— Они правда больше не дерутся? Скучно…
— Да они друг друга игнорят, как прокажённых.
— Слышал, Намджун-хён пригрозил им отчислением, если ещё раз устроят скандал. Вот и заткнулись.
— А я слышал, их родители собираются разводиться, поэтому они и бесятся.
— Врёшь всё.
Чевон на второй день прошла мимо Тэхёна в коридоре, кокетливо поправив волосы. Тэхён даже не поднял глаз. Он смотрел в пол и думал о том, как Юнги сегодня утром, проходя мимо его комнаты в коридор, на секунду замер перед дверью, а потом резко развернулся и ушёл. Тэхён видел эту тень под дверью. У него сердце пропустило удар.
Чимин заметил это состояние. Он сидел на подоконнике в конце коридора, листая ленту инстаграма, и бросил короткую фразу, не поднимая головы:
— Ты сохнешь, Ким.
— С чего ты взял? — огрызнулся Тэхён, хотя знал, что Чимин прав.
— Ты рисуешь его портреты в своей тетради. Я видел. Вчера на литературе.
Тэхён резко обернулся, но Чимин уже спрыгнул с подоконника и ушёл, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и тихий смех.
— — —
Хосок в эти два дня выглядел хуже, чем обычно. Он спал по три-четыре часа, постоянно жевал какие-то успокоительные и на переменах бегал от Намджуна к Чонгуку, пытаясь понять, как предотвратить новый взрыв. Ему казалось, что он держит в руках гранату с выдернутой чекой, а пальцы уже затекли.
— Намджун-хён, может, ты с ними поговоришь? — ныл Хосок, заглядывая президенту в глаза. — Ну, не официально, а по-человечески? Они же убьют друг друга в тот момент, когда мы отвернёмся.
Намджун сидел в кабинете совета, перебирая бумаги к проверке из министерства. Его новые очки (третья пара за месяц, предыдущие разбил Тэхён) сидели на переносице кривовато, потому что дужка была погнута.
— Хосок, я не нянька. Если они хотят убить друг друга — пусть убивают. Моя задача — чтобы это происходило не в стенах школы и не во время проверки. Иди, выпей чаю. Ты зелёный.
— Я всегда зелёный, — грустно усмехнулся Хосок и ушёл, постукивая пальцами по стене в такт какому-то внутреннему метроному.
— — —
Чонгук в эти дни тренировался в подпольном боксёрском зале на окраине Хондэ. Он не лез в дела братьев, но краем глаза следил за обоими. Ему было восемнадцать, он ненавидел, когда люди страдают по собственной глупости, но вмешиваться не собирался. У него на жёстком диске всё ещё лежала та запись. И он знал: рано или поздно она выстрелит.
— Дураки, — бормотал он, пробивая грушу. — Помирились бы уже и потрахались. Всем было бы легче.
Рядом, на скамейке, сидел Ким Сокджин — да, Джин иногда приходил смотреть, как Чонгук тренируется. Не потому, что ему было интересно. Просто в этом зале никто не знал, кто он такой, и не требовал от него идеальной улыбки.
— Ты слишком прост в своих решениях, Чонгук, — сказал Джин, поправляя манжеты рубашки. — Не всё решается сексом.
— А ты пробовал? — Чонгук ухмыльнулся, вытирая лицо полотенцем.
Джин промолчал. Он тоже кое-что скрывал. Но это уже совсем другая история.
— — —
Вечер второго дня. Особняк Ким на холме, откуда открывался вид на весь Сеул. Дом, в котором пахло деньгами, одиночеством и пылью на мебели, которую никто никогда не трогал.
Тэхён зашёл в гостиную и замер.
За огромным обеденным столом из тёмного дуба сидели его отец — Ким Чонхён, мужчина с лицом, выточенным из льда, — и мать Юнги, госпожа Мин Ынджон. Женщина с тихими глазами и вечно опущенными плечами. Она боялась этого дома так же сильно, как и Тэхён. Может, даже сильнее.
Юнги уже был там. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на огни города. Его лицо было непроницаемо, но пальцы, сжатые в кулаки, дрожали.
— А, оба здесь. Хорошо, — Ким Чонхён даже не поднял головы, продолжая что-то печатать в ноутбуке. — Садитесь.
Тэхён сел напротив пустого стула, подальше от Юнги. Юнги не шевельнулся.
— Я сказал — садитесь, Мин Юнги, — голос отца стал на тон ниже.
Юнги медленно, с таким видом, будто каждое движение причиняет ему физическую боль, подошёл к столу и плюхнулся на стул через два места от Тэхёна.
— Ваша мать, — Ким Чонхён кивнул в сторону Ынджон, — и я уезжаем в командировку. В Европу. На полгода.
Тэхён моргнул. Полгода?
— Дела конгломерата, новые контракты, расширение филиалов, — сухо перечислял отец, не глядя на сына. — Вы остаётесь здесь. В доме. Вдвоём.
Юнги резко поднял голову. Его глаза расширились. На секунду маска уличного пса спала, и стало видно, как он напуган. Не драками — этим. Перспективой остаться с Тэхёном наедине на полгода без присмотра.
— Вы охренели? — вырвалось у Юнги прежде, чем он успел подумать.
Ким Чонхён медленно поднял голову. Его глаза — точная копия глаз Тэхёна, такие же тёмные и холодные — впились в Юнги.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что вы охренели, — Юнги уже не мог остановиться. — Оставить нас вдвоём на полгода? Вы что, хотите, чтобы мы убили друг друга? Или, может, вы надеетесь, что мы перетрёмся и станем лучшими друзьями? Хрена с два.
— Юнги, — тихо, умоляюще произнесла его мать. — Пожалуйста…
— Молчи, мама, — Юнги даже не посмотрел на неё. — Ты всегда молчишь, когда этот ублюдок тебя использует. Сейчас он нас бросает, потому что мы ему мешаем. Потому что мы — обуза. И тебе, и мне.
— Достаточно, — ледяным тоном сказал Ким Чонхён. — Вы будете жить здесь. Вместе. Домработница будет приходить три раза в неделю. Деньги на счетах — достаточно, чтобы не сдохнуть с голоду. Школа — под моим контролем. Если я узнаю, что вы устроили ещё одну драку, особенно дома, где это может увидеть прислуга или, не дай бог, репортёры, я лично вышвырну вас обоих на улицу. И Мин Юнги, и тебя, сын.
Слово «сын» прозвучало как пощёчина. Тэхён вздрогнул.
— Вы не имеете права, — прошептал он.
— Имею. Я плачу за эту крышу. Я плачу за вашу школу. Я плачу за врачей, которые зашивают ваши рожи после драк. Так что будете делать то, что я скажу. А я говорю: помиритесь.
— Помириться? — усмехнулся Юнги. — С этим выродком?
— С этим выродком, который носит твою фамилию теперь, — жёстко ответил Ким Чонхён. — Вы сводные братья. Хотите вы этого или нет. И пока меня нет, вы остаётесь вдвоём. Если я вернусь и узнаю, что вы разнесли дом, — вы оба отправитесь в военное училище. Там вас быстро научат дисциплине. Поняли?
Тишина. Тяжёлая, гудящая, как трансформаторная будка.
— Поняли? — повторил отец.
— Да, — сквозь зубы выдавил Тэхён.
Юнги промолчал, но дёрнул подбородком, что можно было счесть за кивок.
— Вот и славно, — Ким Чонхён захлопнул ноутбук и поднялся. — Мы улетаем завтра утром. До обеда будет домработница, она приготовит еду на неделю. Дальше — сами. Не убейте друг друга. Мне не нужны проблемы с полицией.
Он вышел из гостиной, не обернувшись. Госпожа Ынджон задержалась на секунду, посмотрела на сына — глазами, полными слёз, — потом на Тэхёна, беззвучно прошептала «прости» и вышла следом.
Дверь закрылась.
В огромной гостиной остались двое.
Тэхён сидел, глядя в столешницу. Юнги смотрел в окно.
— Ну и хуй с ними, — сказал Юнги через минуту. — Я буду жить в своей комнате. Ты в своей. На кухню буду выходить, когда тебя там нет. Точка.
— Отлично, — сухо ответил Тэхён. — Я тоже не горю желанием видеть твою кислую мину.
— Тогда договорились, — Юнги резко поднялся, опрокинув стул. — И не смей заходить на мою половину дома. Я поставлю сигнализацию.
— Какую сигнализацию, ты дебил? Это не твой притон на Хондэ.
— Заткнись, Ким.
— Сам заткнись, Мин.
Они прожигали друг друга взглядами ещё секунд десять. Потом Юнги развернулся и ушёл наверх, громко хлопнув дверью своей комнаты. Тэхён остался сидеть за столом, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.
Полгода. Вдвоём. В доме, где каждый угол напоминает о несчастной матери, о чужой женщине, о ненависти, которая становится всё тяжелее и тяжелее.
Он достал телефон, открыл чат с Чимином.
Тэхён: Родители уезжают на полгода. Мы остаёмся с Юнги вдвоём в доме. Я сейчас повешусь.
Чимин: Не вешайся. Лучше запиши видео, как вы будете друг друга убивать. Я монетизирую.
Тэхён: Ты идиот.
Чимин: А ты влюблённый идиот. Спокойной ночи, Тэ. Постарайся не задушить его во сне. Или задуши, но нежно.
Тэхён выключил телефон и уставился в потолок. В груди горело. И это было не только от ненависти.
— — —
Утро следующего дня.
Отец и мать Юнги уехали в аэропорт затемно. В доме было тихо, как в склепе. Домработница пришла, приготовила огромную кастрюлю супа, оставила в холодильнике контейнеры с едой и ушла до четверга.
Юнги проснулся в девять. Обычно он спал до обеда, но сегодня не мог. Тело ныло от напряжения. Он вышел в коридор, надеясь, что Тэхён ещё спит, и столкнулся с ним лицом к лицу у двери в ванную.
Тэхён был в одних пижамных штанах, без футболки. Его торс был испещрён старыми синяками и шрамами — не от Юнги, от жизни. Юнги невольно скользнул взглядом по ключицам, по линии живота, и тут же отвёл глаза, чувствуя, как краснеет.
— На что уставился? — буркнул Тэхён, прикрываясь полотенцем.
— На твоё уродство, — огрызнулся Юнги. — Иди в душ, воняешь.
— Ты сам воняешь. Отошёл.
Они разминулись в дверях так, что плечи соприкоснулись. От прикосновения обоих словно током ударило. Юнги дёрнулся, Тэхён замер на секунду — и они разошлись, не оборачиваясь.
Ванная наполнилась паром. Тэхён встал под душ, закрыл глаза и попытался не думать о том, как Юнги смотрел на его тело. Как его взгляд задержался на шрамах.
— Это ничего не значит, — прошептал он под шум воды. — Ничего, блять, не значит.
Но в груди уже начинало гореть по-другому.
А Юнги, стоя в своей комнате и слушая шум воды из-за стены, сжал кулаки и прошептал в пустоту:
— Ты мне не брат. Ты никто. И я не хочу тебя. Я не хочу.
Он включил на телефоне «Venom» на полную громкость и уткнулся лицом в подушку.
Первые сутки их вынужденного сосуществования только начались. Впереди было полгода.
Полгода ада. Или чего-то гораздо, гораздо хуже.