Глава 2. Раны прошлого
За порогом отделения милиции казанский мороз с размаху ударил Дине прямо в лицо, мгновенно высушив дорожки слез на щеках. На улице уже окончательно стемнело, и редкие фонари отбрасывали на грязные, обледенелые сугробы тусклые, мертвенно-жёлтые пятна света. Дина медленно брела вдоль великих безликих хрущёвок, крепко, до боли в суставах прижимая к груди шуршащий пластиковый файлик.
В голове до сих пор эхом звенел противный голос Ильдара Юнусовича и меланхоличный, хриплый мотив радиоприемника, певшего про ночное рандеву. Мысли путались, а внутри всё выжгло дотла. Дина шла, уставившись под ноги, и думала о том, как же всё-таки глупо и страшно жизнь умеет менять свои правила. Ещё вчера они с Ариной делили одну комнату в Москве, ругались из-за остывшего омлета и спорили о будущем. А сегодня от сестры остался лишь этот копеечный прозрачный пакет. Жизнь просто взяла и вычеркнула человека, оставив Дину один на один с удушающим чувством вины и ледяным казанским ветром. От этой глухой, разрывающей грудь боли Воронцова вообще ничего не замечала вокруг себя.
И именно поэтому она с размаху врезалась в кого-то прямо плечо в плечо.
Удар вышел сильным, резким. Дина охнула, покачнувшись на скользком тротуаре, и пластиковый файл с громким шуршанием вылетел из её онемевших пальцев. Красная помада, мятная жвачка и маленький потрёпанный блокнот в клеточку веером посыпались прямо в серый придорожный сугроб.
— Блять, под ноги смотришь вообще... — послышался сквозь зубы недовольный, низкий мужской мат, который тут же оборвался.
Дина со злостью и готовыми хлынуть слезами подняла голову, собравшаяся выкрикнуть всё, что скопилось на душе, но слова застряли в горле. Перед ней вполоборота стоял тот самый кудрявый старший из Универсама, имени которого она до сих пор не знала. Он возвращался из любимого подвала, лениво держа в зубах тлеющую сигарету, и явно не ожидал, что в него на полной скорости влетит столичная девчонка.
Когда он всё-таки разглядел её лицо в тусклом свете фонаря, его брови удивлённо поползли вверх.
— Воронцова, опять ты? — спросил он и усмехнулся в своей привычной наглой, уличной манере.
Дина мгновенно сжала губы в тонкую линию. Внутри всё встрепенулось от ядовитой смеси презрения и глухого, инстинктивного страха. Из-за таких, как он, из-за всей этой универсамовской стаи три года назад разрушилась её первая любовь с Маратом. Она всем сердцем презирала эти кожаные куртки, этот уличный говор и силу, которую они считали законом. Но парень был выше, шире в плечах, и от его тяжёлого взгляда хотелось сознательно отступить назад. Превозмогая этот страх, Дина посмотрела на него злобно и высокомерно, как будто специально спросила:
— Да. А ты кто?
Спросила намеренно — холодно и брезгливо, просто чтобы точно знать, кого именно ей нужно раз и навсегда послать лесом.
Парень от такой дерзости лишь шире ухмыльнулся, затянувшись сигаретой.
— Валера. Для своих — Турбо.
После этого он глянул уже на сугроб, где в сером снегу лежали её вещи. Присев на корточки, Валера ловко сгрёб помаду, жвачку и блокнот сестры, стряхивая с них налипшие хлопья. Поднявшись, он протянул вещи Дине.
— Не растеряй добро.
Дина резко, едва не поцарапав его ногтями, вырвала вещи из его пальцев. Презрение к банде перевесило страх. Она проигнорировала его слова, но тут же испуганно замерла: тонкие бумажные странички блокнота Арины успели намокнуть от талого снега, и чернила на них могли поплыть в любую секунду. Забыв обо всём на свете, Дина с явным переживанием, дрожащими от холода руками раскрыла блокнот прямо на последних страницах, судорожно проверяя, цел ли почерк сестры.
Валера не упустил возможности подглядеть. Стоя чуть сбоку, он скользнул цепким, натренированным взглядом по неровным строчкам, которые Дина так отчаянно пыталась спасти от влаги.
И в ту же секунду Турбо внутреннее замер. Сигаретный дым горьким комом застрял у него в горле. На помятой странице, среди смазанных капель, красовались до боли знакомые уличные клички, адреса хат и фамилии авторитетов из враждебных группировок. Тех самых, с кем Универсаму сейчас предстояло делить видеосалоны. Тех самых, кто контролировал все привокзальные кабаки.
Турбо тяжело, шумно сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал неестественный холодок. Пазл в его голове снова и снова вставал на место. Слова Адидаса про чистую девчонку и этот расплывающийся блокнот в её руках... Воронцова лезла в самый центр их притона, даже близко не понимая, что эти люди сделают с ней, если найдут у неё эти записи.
Валера покосился на неё за её спиной, глядя на хрупкие плечи и опущенную голову. Ему хотелось вырвать этот блокнот, встряхнуть её за пальто и заорать, чтобы она бежала на вокзал до своей Москвы без оглядки. Но промолчал. Он больно сжал челюсти, спрятал руки в карманы своей кожанки и не спросил абсолютно ничего. Пацанская выдержка взяла верх.
Дина, убедившись, что записи ещё можно разобрать, с облегчением захлопнула блокнот, спрятала его глубоко в карман пальто, и, даже не взглянув на Турбо, быстро пошагала прочь по тёмной улице.
А Валера не пошёл домой. Проводив Дину долгим, тяжелым взглядом, пока её силуэт окончательно не растворился в темноте январского переулка, он рефлекторно огляделся вокруг себя, проверяя, не срисовал ли кто чужой эту их заминку у сугроба. Сплюнув в сторону, Турбо развернулся и быстрыми, размашистыми шагами направился обратно в сторону качалки, из который вышел всего двадцать минут назад. Казанский мороз крепчал, но внутри у Туркина всё горело от дурного предчувствия — уличная чуйка твердила, что эта упрямая москвичка только что притащила на их район огромную беду.
Дина всё-таки дошла до родного дома. Ноги сами привели её к знакомой высотке, которая когда-то казалась самым безопасным местом на земле. Именно здесь они жили все вместе — Дина, мама и Арина, когда весело приезжала из Москвы на каникулы, привозя с собой столичные гостинцы и кучу шумных историй. В этих стенах пахло домашней выпечкой, мамиными духами и уютом.
Но потом всё рухнуло.
Сначала было то больное, разрывавшее душу расставание с Маратом из-за его уличных понятий. Дина тогда просто не смогла остаться в Казани, где каждый угол напоминал о предательстве, и уехала в Москву, спасаясь от воспоминаний и надеясь начать всё с чистого листа в квартире у Арины. А совсем недавно Казань забрала и сестру, окончательно добив их маленькую семью. Мама не выдержала этого кошмара — прямо на московском кладбище ей стало плохо, и теперь она лежала в больнице на таблетках под присмотром столичных врачей.
Дина осталась абсолютно одна.
Вставив ключ в замочную скважину, она провернула его дважды. Дверь поддалась с тихим, жалобным скрежетом.
Дина зашла внутрь, замерла в проходе на пару секунд и тихо прикрыла за собой дверь, даже не включая свет. Она стояла в темноте, не разуваясь, и испуганно вглядывалась в пустой, тёмный коридор. В квартире царила пугающая тишина, а воздух казался застоявшимся, пропитанным пылью и горьким одиночеством. Больше никто не выбегал ей навстречу, не гремел посудой на кухне и не смеялся над её шутками.
Дина отчетливо почувствовала, как эта мертвенная, тяжелая атмосфера заброшенного дома медленно, шаг за шагом, поглощает её с головой. Стены будто давили на плечи, напоминая о том, что прежней жизни больше нет, и никто из этого тёмного коридора к ней уже никогда не выйдет.
Воронцова наконец заставила себя сделать шаг вперёд и прошла на кухню. Она щёлкнула выключателем, зажигая тусклую, сиротливо висящую под потолоком лампу, которая залила комнату болезненно-жёлтым светом. Квартира была промерзшей, и изо рта девушки вырывались почти незаметные облачка пара.
Она опустилась на жёсткий стул, даже не думая снимать тяжёлое пальто. Онемевшие от казанского мороза руки почти не слушались, а пальцы мелко подрагивали, когда Дина полезла в карман и достала тот самый потрёпанный блокнот сестры в клеточку.
Осторожно, боясь повредить хрупкую, едва просохшую бумагу, она принялась перелистывать страницы в поисках последних, самых важных записей Арины. Каждый шорох в тишине пустой кухни казался Дине слишком громким, а сердце колотилось где-то у самого горла. Чернила на одной из страниц расплылись от талого снега, но рваный, торопливый почерк сестры всё ещё можно было разобрать.
Дина затаила дыхание, вчитываясь в короткие строчки. Рука снова дрогнула, когда её взгляд замер на первой же незнакомой, пугающей кличке, которую Арина вывела на полях за пару дней до того, как её тело нашли на окраине города.
«Пятница. В 20:00 — Бесов»
«Забрать долг у Цыгана
на Строителей 12»
«Найти Алёну, спросить про
бессмертного»
и так далее.
Воронцова медленно вела подушечкой пальца по намокшим строчкам, и по её коже пробежал мороз. Кто такой этот Бесов? Какого Цыгана её сестра искала на улице Строителей? Но больше всего её пугала последняя запись. «Бессмертный» звучала как какая-то глупая, мрачная шутка в стиле Арины, которая любила давать людям едкие прозвища. Но за этой шуткой явно скрывалось имя человека, приложившего руку к тому, что сестры больше нет.
В промёрзшей тишине кухни было слышно только, как за окном яростно воет казанский ветер, швыряя в стекло пригоршни острого снега. Старая деревянная рама жалобно заскрипела, и из щелей по полу потянуло ледяным сквозняком. Дина сильнее укуталась в пальто, чувствуя себя абсолютно беспомощной перед этими размытыми строчками. Ей, восемнадцатилетней москвичке, эти уличные имена не говорили ровным счётом ничего.
***
В подвале универсамовской качалки жизнь кипела своим привычным, шумным чередом. Тяжёлый воздух был насквозь пропитан резким запахом пота, старого железа и мужского одеколона. Из дальнего угла доносились шумные, ритмичные удары — двое пацанов яростно метелили набитую песком брезентовую грушу. Чуть ближе, под жёлтым светом голой лампочки, кто-то со скрипом тягал самодельную штангу, тяжело и натужно дыша при каждом подъёме. На фоне негромко бубнило радио, перекрываемое вечным пацанским матом.
Турбо, с грохотом закрыв за собой железную дверь, сразу выцепил взглядом нужный угол. В самом конце помещения, у облупившейся батареи, сидели Вова Адидас и Зима. Они о чём-то негромко переговаривались, склонившись над столом.
Не снимая распахнутой кожанки, Валера быстро пересёк качалку. На его лице не осталось и следа от недавней уличной ухмылки — он выглядел бледным, а в глазах горело нехорошее, собранное напряжение.
— Вов. Слышь, — Турбо почти навалился грудью на край обшарпанного стола, заставляя Адидаса и Зиму прервать разговор и поднять на него головы. — Я сейчас у отделения с Воронцовой столкнулся. Влетела в меня.
Пацаны удивлённо притихли. Зима отложил в сторону связку ключей, а Вова медленно выпустил струю дыма, с непониманием глядя в глаза Туркина.
— Ну и чё? — сухо спросил Адидас.
— Полаялись?
— Да если бы, — Валера нервно сглотнул, понижая голос до едва различимого шёпота.
— Она от ментов вещи тащила, этой... ну, блять, Арины покойной. А как влетела, так всё барахло в сугроб и посыпалось. Блокнот там был... Она его сушить давай, а я рядом стоял.
Валера сделал короткую паузу, бросив быстрый взгляд по сторонам, и продолжил уже тише:
— Написано: Бесов на пятницу, долг у Цыгана на Строителей, и последняя строчка — найти Алёну, спросить про Кощея.
Валера выдал эти имена ровно, без страха и дрожи в голосе. Для пацанов эти клички были делом привычным, обыденной частью уличной географии Казани. Бес из Разъезда, Цыган, торчащий кому-то денег — обычные будни в Доме Быта. Разве что Кощей, тот же Бессмертный, стоял особняком, ведь он до недавнего времени был их старшим, пока пацаны не отшили его на днях за непацанское поведение. Но даже это имя сейчас не пугало Турбо. Его волновало то, что упрямая девчонка со своей тетрадкой в клеточку шла прямиком на амбразуру.
В подвале в ту же секунду повисла мёртвая, звенящая в ушах тишина. Зима от неожиданности выпрямился, посмотрел на Адидаса, который в этот момент медленно опустил сигарету. Лицо его вмиг ожесточилось. Одно дело — уличные разборки за видеосалоны, и совсем другое, когда ниточки убийства девчонки ведут к человеку, который ещё месяц назад сидел с ними за одним столом.
В этот момент из угла подвала, от спортивных матов, нетерпеливо шагнул Марат. Услышав знакомую фамилию бывшей девушки, он мгновенно подобрался, и его глаза взволнованно блеснули.
— Чё с Диной? — шустро влез в разговор Суворов, делая шаг к столу и преданно заглядывая к старшему брату в лицо.
А Вова даже бровью не повёл. Он спокойно затянулся, выпустил дым прямо перед собой, и, глянув куда-то в самую душу младшего брата, ответил:
— Свали, Марат. На улицу иди, скорлупу проверь.
Марат попытался втереться в разговор дальше, заупрямился, переминаясь с ноги на ногу.
— Вов, ну я просто спросил...
— Съебись отсюда, — уже с угрожающим нажимом повторил Вова, даже не поворачивая головы в его сторону. — Только спугнешь мне её сейчас. Марш на район!
Марат обиженно стиснул зубы, шумно выдохнул через нос, но перечить авторитету старшего брата не посмел. Развернувшись, он злобно хлопнул дверью качалки, уходя на мороз.
Когда шаги младшего затихли, Адидас снова повернулся к Турбо.
— Сможешь присмотреть за ней? — Вова тихо, но веско спросил это, в упор глядя на Турбо.
Валера на секунду замер в замешательстве. Он удивлённо скользнул взглядом по лицу Зимы, который лишь молча наблюдал за ситуацией, а затем перевел глаза обратно на лидера и недоумённо переспросил:
— Я? А чё я?
Адидас даже не шелохнулся. Он лишь слегка прищурился сквозь сизый дым и ровно, без капли сомнения произнёс:
— Ну это же ты в её блокнот подглядел. Ещё вопросы есть?
В этот самый момент Вова, не отрывая тяжёлого, сурового взгляда от Туркина, с силой прижал тлеющий бычок прямо к деревянному краю обшарпанного стола. Раздалось тихое шипение, по подвалу пополз едкий запах палёного дерева, но Адидас даже не моргнул.
Валера сглотнул горький комок и молча кивнул. Он прекрасно понимал: повторять Адидасу много не надо. Здесь все и всё понимали с первого раза. А если кто-то вдруг не понимал и начинал упрямиться — тут же знатно получал в морду, и тогда правильное понимание уличных приказов приходило само собой, мгновенно и без лишних слов.
— Понял, Вов, — отозвался Турбо.
— Присмотрю.
***
Марат выскочил на улицу злой, растерянный, со всей силы пнув первый попавшийся под ноги серый сугроб. Внутри всё клокотало от обиды и бессилия перед авторитетом старшего брата. Но где-то глубоко в душе Суворов понимал — Вова был прав. Он действительно мог сейчас только спугнуть Дину. Наломать дров, заставить её замкнуться в себе и действовать совсем по-другому, наперекор, а не так, как она изначально собиралась. Пацаны примерно просчитывали её шаги, но если бы Марат сунулся со своим напором, Воронцова точно поменяла бы весь ход мыслей. Тогда универсамовским стало бы в разы сложнее тайно помочь ей и уберечь свой собственный район от большой беды.
Парень поглубже вжал голову в воротник голубой куртки, прячась от колючего казанского ветра. Оглядевшись по сторонам, он залез в потайной карман, достал спрятанную от посторонних глаз сигарету и чиркнул спичкой, прикрывая слабый огонёк ладонью. Марат сделал глубокую, жадную затяжку, выпуская горький пар в морозную темноту, и продолжал лихорадочно размышлять о Дине.
Все эти три года в разлуке он упрямо думал, что разлюбил её полностью. Внушал себе, что они оба давно выросли, изменились и навсегда забыли о том, что связывало их в ту далёкую зиму восемьдесят шестого года. Но сейчас, увидев её на районе, Марат с пугающей чёткостью осознал — разлюбить у него так и не получилось. Эта девчонка до сих пор сидела у него под кожей.
Он любил её. Вот только его любовь была совсем иной — лёгкой, свободной, не обременённой клятвами и уличными запретами. Марат привязался к Воронцовой, ему было чертовски хорошо рядом с ней. Ему нравилось чувствовать, как сильно и безоглядно она его любила, отдавая всю себя без остатка, пусть сам он и не был способен на такую же всепоглощающую, жертвенную глубину чувств. Пятнадцатилетняя Дина тогда этого не понимала, требовала невозможного выбора, но для Марата та их юношеская, беззаботная привязанность всё равно оставалась самым чистым, что было в его жизни. И отпустить это навсегда он был не готов.
Не успел Марат докурить и до половины, как железная дверь подвала позади него противно, оглушительно звякнула. На крыльцо, натягивая на ходу козырёк кепки, уверенно вышел Турбо. Валера молча спустился по обледенелым ступенькам и подошёл к парню почти вплотную. Его взгляд был жёстким, лишённым всякого дружелюбия.
— Чё, Маратка, обиделся на брата? — небрежно бросил Турбо, глядя на него сверху вниз. — Сказали тебе русским языком — не лезь, значит, не лезь.
И прежде чем Марат успел хотя бы открыть рот, чтобы огрызнуться, Валера резким, молниеносным движением злобно вырвал тлеющую сигарету прямо из его пальцев и с силой вышвырнул её далеко в сугроб. Перед старшими скорлупе курить строго запрещалось — это был закон улицы, беспредел. В любой другой день Турбо за такое неуважение не раздумывая прописал бы Марату знатный удар в лицо, от которого тот улетел бы в те же кусты. Но сейчас, прекрасно зная всю эту паршивую ситуацию с Диной и понимая, как парня штормит, Валера сдержался. Силой кулаков доказывать авторитет он не стал. Не захотел.
Вместо этого Турбо глубже засунул руки в карманы кожанки и продолжил говорить, чеканя каждое слово.
— Адидас дело говорит, Суворов. Башку включи, пока не поздно.
Марат от такой наглости аж передёрнулся. Он смерил старшего злым, исподлобья взглядом, чувствуя, как внутри закипает бешеная ревность. В его голове никак не укладывалось, почему универсамовские старшие так резко начали обсуждать его личную жизнь.
— Ты чё вокруг неё крутишься, Турбо? — сквозь зубы, сдерживая ярость, процедил Марат. — Тебе-то какое вообще дело до Воронцовой? Три года её знать не знали, а тут все правильные такие стали.
Валера выслушал его абсолютно спокойно. Он медленно оглядел лицо Адидаса, подмечая и его застывшую обиду, и этот собственнический, мальчишеский страх потерять Дину навсегда. На губах Турбо на секунду показалась его фирменная, издевательская ухмылка. Он чуть наклонился ближе к лицу Марата, обдав его запахом табака, и тихо, но чертовски уверенно ответил:
— Мне дела нет. Вова сказал за районом следить — я слежу. А ты рот закрой и иди, пацанов строй, пока я тебе уши не накрутил за курево. Свободен.
Марат лишь крепче сжал кулаки, так ничего и не ответив. Ссориться с Турбо, который был старше, сильнее и авторитетнее, означало пойти против всей группировки. Парень круто развернулся и яростно зашагал в темноту двора, а Турбо остался стоять на крыльце, задумчиво глядя ему в спину и мысленно примеряя на себя роль «хвоста» для упрямой москвички.